Время жизни
 
 Захватившие власть на Земле и ее космических колониях Корпорации ведут между собой бесконечные войны. 
 На службе у них – не только собственные, частные армии, но и наемные убийцы – ниндзя будущего, сочетающие идеальное владение боевыми искусствами с талантами хакеров и памятью мнемоников. 
 Однако есть сила, которой боятся даже всемогущие Корпорации. 
 Это – «Соратники». Тайная организация людей, обладающих паранормальными способностями. Людей, каждый из которых представляет собой живое абсолютное оружие. 
 И однажды в этой войне пересекутся пути Соратника Улисса, наемницы Коры и молодого военного Миджера. Людей, которым предстоит изменить ход событий раз и навсегда… 

 Звездный лабиринт
 
 Роман Корнеев 
 Время жизни 
 
 I wish for this night-time
 To last for a lifetime
 The darkness around me
 Shores of a solar sea
 Oh how I wish to go down with the sun
 Sleeping
 Weeping
 With you
 Nighwish, «Sleeping Sun»
 
 Крыша дышала густым запахом раскаленного металла, солнце жарило так, что даже привычные тропики нижних уровней казались курортом с побережья Северного океана. В таких местах, посреди царства пыльного железа и скрипящей на едва уловимом ветру паутины проводов, нормальный человек задерживаться не станет. А если вспомнить состав здешнего воздуха, полный скорее угарным газом, чем кислородом, то невольно ловишь себя на мысли – зачем ты сюда забралась, беги отсюда, беги… 
 Толку от этих мыслей было немного. Во вводной сказано четко – «пациент» попытается прорваться здесь, и тебя не должны волновать его планы, пот у тебя между лопаток и сухая бетонная крошка у тебя под языком. Что бы он здесь ни искал – он не должен пройти мимо. Ни живым, ни уже мертвым. Сделаешь дело – смотаешься на север, а хоть бы и на юг, через море – там суше, там нет этого вечного запаха гниющих в бетонных недрах рек, там нет и людей. Тишина, пустота. 
 Взять с собой портативный кондиционер на солнечных батареях, накрыть участок берега куполом, и прохлада, и в ультрафиолете не изжаришься. Говорят, там все побережье измазано в остатках нефтяной пленки – со времен последнего «мирного» раздела шельфов много осталось там лежать железных остовов. Но ведь и чистого берега полно – только поищи получше, а море там уж получше будет, чем на загаженной Балтике или в тех районах, где полвека назад подлодки ядерные тонули косяками. У давних войн есть свои плюсы – на гиблое место не возвращаются, пока не припрет, а там, глядишь, оно уже и почище иных обжитых мест стало. Помню, чиновники Корпораций рванули скупать земли в Чернобыльской зоне. Грибы, лоси, экология, кто бы подумал. Умные люди жуткие деньги нагрели на этом. 
 А что, прикупить себе кусочек побережья… кто это его там контролирует, «Сейко»? Нет, «Джи-И», кажется. Ну вот. И деньги-то смешные. Мне с этой операции такое обломится, что… Что? Ты сначала сработай, а потом рассуждать будешь, куда деньги деть. 
 Пришлось переложить «локхид» в левую руку. Пот стекал по ладони липкой струей. Мерзко, даже самой ядреной химии хватает максимум на полчаса, потом – сама, девочка, сама. Организм не железный, так и сорвать резьбу недолго. Дышать теперь глубоко, потеть – сильнее, пока хватит мешка с плазмой. Верхние уровни хороши, когда ты за гермоэкранами и кондиционированным воздухом. А если «пациент» не явится вовремя? Что будет сигналом к отступлению, если сказано было – брать во что бы то ни стало? Или собирать барахло и шлепать вниз, обшаривать уровни там, пока с ног не свалишься? 
 Никогда бы за такое не взялась, если бы не серьезное отношение Дяди, если бы не эти проклятые кредиты. Что б тебе в задницу жадность свою засунуть, планы эти грандиозные. Как теперь быть, если что. Этак угодишь сама в «пациенты», Дядя такой. Рассказывал, подлюка, про то, что сам Отец в курсе операции и держит руку на пульсе. Пусть он, хмырь такой, хоть в заднице у себя ее держит. Родственников всяких у меня есть и в других местах, на вас свет клином не сошелся. 
 Не нашелся еще такой заказчик, кто захотел бы с меня лишнего причитающегося взять. И не потому, что я ошибок не допускаю – всяко бывает, расслабишься, а то и переусердствуешь, – просто со мной им не совладать. 
 Неприятно все это, очень странно и неприятно. Пахнет от этого всего… не паскудством очередным, паскудств я за свою жизнь насмотрелась. Сама бы еще и не такое замутила, дай только повод и цель. Но нужные люди держат эту планету так, что в свои игры особо не поиграешь. Если же это какая-то неизвестная мне сила… пахло это дело тайнами, к которым я никогда не рисковала приближаться ближе чем на два радиуса. Потому что пользы от таких в неправильных руках – чуть, а вот смертушка чья-то на них написана крупным и ясно различимым шрифтом. Верь потом, не верь, а загадывать даже я не стала бы. 
 Тьфу ты, черт! 
 У моего правого локтя показалась черная крысиная морда. Жесткие вибриссы прошуршали по ткани комбинезона, короткий цокот коготков шарахнулся в сторону и исчез в скрипучем переплетении железа. Так, отсюда надо выбираться до темна. Сожрут. Целиком сожрут, как есть. Неприятное место, нежилое. И заметить эту охоту вовремя даже тебе вряд ли удастся. Местные крысы могут зажать в тупике грузовик, показавшийся им съедобным, и от него останется лишь груда железного хлама. Водителя объедят последним. Бывали случаи. 
 И если Дядя думает, что я готова за его кредиты ложиться под зубки миленьких крысок… Хотя, что себя обманывать, дело тут вовсе не в кредитах. И не в крысах. Никуда я не денусь, буду молча ждать, пока они не справятся с ботинками. Меня они и не заметят, если воли хватит. А там уж… по обстоятельствам. Можно и ампулу перекусить, хоть город почище станет. Знайте, если где-то начали дохнуть крысы, значит, они съели нечто неудобоваримое, навроде меня. 
 Черт, что я такое несу… Хреновое нынче лето, если такие мысли в голову приходят. «Пациент» пошел непростой. И не огорчаться же этому факту, ведь ценят, доверяют, не шелупонь всякую пугать посылают. Один хрен, дерьмо кругом. Ну, будешь ты плавать в калоотстойнике почище, зато запах там самый что ни на есть ядреный гуляет. Смертью там пахнет. Не моей и не этого парня, что я тут жду, а смертью тысяч и миллионов. Хотя у каждого – своя цель в жизни. У меня вон нашлись и для такого неприятного дела. 
 Чутье меня никогда не подводило, ведь еще тогда, в кабинете с подозрительными тонированными стеклами в глубинах башни, я подумала: «Не просто так это все, не просто так». А как? Что в этом такого – подловить доходягу их ненавистных «белых воротничков» на крыше, обездвижить, отдать бригаде по доставке. Только поручили это дело почему-то мне. Я лишена тщеславия, «работник» с подобными комплексами долго не живет, но ведь если так – значит, справлюсь только я. Да и то – справлюсь ли? «Пациента» разрешено убивать, но оставить целой голову. Если его можно убивать– почему не сделать это проще, без этих цирковых представлений на крыше. Сто раз переспрашивала – обычный менеджер? Да, самый обычный. Дело показывали. Настоящее, из самых надежных архивов. Уже странно. Если этот парень чем-то и опасен, об этом никто ничего выведать так и не смог. Черт-те что. 
 Я позволила себе чуть повернуться на бок, чтобы скомпенсировать угол атаки левой, несколько непривычной руки. Так и лежать было удобнее. Если бы хоть это невесть откуда взявшееся солнце зашло, нет же никаких сил… 
 Легкая, едва заметная дрожь чьих-то шагов прошла по бетону, загудела в коробах, задребезжала металлом и затихла. Услышал ли кто-нибудь еще это неуловимое эхо? Хотя ведь крыса почуяла раньше. Они всегда чуют и дают сигнал таким, как я. Где есть крысы, профессионал не пойдет… значит, все-таки меня натравили на лопуха. Зачем? 
 Бесконечная вереница вопросов без ответа металась у меня в голове, не находя выхода. Остановись, пока не поздно, слишком много сомнений для твоей пустой головы. Выбора все равно нет. 
 И снова едва различимый отголосок звука. Щелчок перекидываемого предохранителя. Или просто скрип отмыкаемого где-то внизу запора. Не поймешь. 
 Я еще подумала и все-таки вернула «локхид» в правую. Нужна стопроцентная гарантия. Потому что я еще внизу твердо решила – брать живым было необязательно, а это, в моем случае, означает приговор. И если в случае чего мне все-таки придется заглянуть в тот бездонный колодец, что таится внутри меня… нет, нужно сработать собственными силами, без этих безумных танцев с заемной силой. Меня снова, как обычно, пробрал озноб. На этой жаре он ощущался сущим безумием. Нет, безумием было думать, что я не справлюсь. 
 Позади с глухим воем заработали лопасти воздуховода. Явственно понесло паленым. Вот дерьмо, если «пациент» покажется здесь раньше расчетного – я буду глухая, как уборщик взлетных палуб. Получасовой промежуток тишины должен был начаться ровно за минуту до его здесь появления… Ненавижу придуманные другими планы, доверять я могу только самой себе. 
 Я лежала в струе вонючего раскаленного ветра и злилась на себя, на весь мир, на того бедолагу. И что его понесло именно сюда, что ему до этих крыш, где спрятаться легко, а уйти от погони – почти невозможно. 
 Гул стих так резко, что в ушах заложило. Пару раз неслышно сглотнув, я завертела головой в поисках хоть какого-нибудь звука. Ага. Идет. И не особо-то таится, шаг неровный, дыхание сбито. Спешит. 
 Спеши, спеши. Такой-то ты нам и нужен. 
 С ужасным скрипом откинулся пластиковый щит, грохнул о бетонный парапет крыши. Химия в быту. Бывает полезно применить кое-какие химикаты при подготовке площадки к встрече «пациента». Внизу загрохотали кованые сапоги – услышали. Помешать мне завершить начатое они не успеют, а вот его нервничать заставят, ей-ей. 
 Но где же он сам? Стоит возле темного проема люка, оборачивается в поисках опасности. Бывал здесь, запомнил, что скрипеть не должно. Только зря вертишься, заметить меня тебе не удастся, и звуков я не издаю. 
 А вот и он. Светлая голова с огромными залысинами над ушами подтвердила мою вводную – по дрянной фотографии толком ничего не поймешь – точно, клерк среднего звена, или лабораторная крыса тоже не из верхнего эшелона. Денег на нормальную медицину нет, нет и особых талантов. Хорошо. А вот теперь покажи мне свои руки… 
 Видимо, решившись, «пациент» шагнул вперед, разворачиваясь ко мне боком. На нем был мешковатый комбинезон и хорошие, крепкие ботинки полувоенного образца. Руки его были пусты, хотя в карманах что-то топорщилось. Хорошо. Не успеет выхватить, даже если сработают рефлексы. Говорят, сейчас любого можно научить сделать последний выстрел – даже с выжженным мозгом, даже без головы, с перебитым позвоночником, на звук, на вспышку. Безусловный рефлекс, как опорожнение мочевого пузыря. Черт его знает, как они это делают, на себе пробовать не собираюсь, да и подставляться под это дело – дураков нет. 
 В ухе тихо пискнуло, и едва заметный отблеск проектора на стеклышке очков повел «пациента», давая нацелить «локхид». Хвастаться этой операцией не придется. Свои тонкие умения у самой грани безумия мы оставим на будущее. Мне очень не нравятся такие задания, чтоб их. Я подобные дела, что говорить, ненавижу. А потому – раньше уберемся отсюда, так и хорошо, меньше нервов, спокойнее спать будешь. 
 Второй писк плавно повел курок на себя, направляя пулю прямо в левый желудочек. Еще мгновение, и «пациент» упадет, обездвиженный шоком от удара, и под ним будет медленно собираться горячая липкая лужа. Выскочить из укрытия и проверить на предмет всяких неприятных сюрпризов – дело секунды. Технике не доверять, сама, сама. А там уж… 
 Подгадав под удар сердца, контакт замкнулся, срывая с места смертоносную каплю обедненного урана, мгновенно раскрывшуюся в жуткую «чашечку цветка», которую так ненавидели все мои коллеги по бизнесу. Грубая работа. 
 Звука почти не было, мне не нужна была запредельная пробивная сила, так что на глушитель я не поскупилась. Пусть он упадет поскорее… 
 М-мать! Он упал слишком рано, «розочка» с глухим шлепком вошла в бетон, выбросив в воздух серое облако пыли. А я даже не вижу, куда он там скатился. 
 И как же только он меня засек! Я промашек не делаю, так твою растак! 
 Одним рывком «локхид» защелкнут на карабин у пояса, в руках уже короткий и с виду неказистый, но грозный на близких расстояниях «паук». Очередь веером прогрохотала поверх чертова бетонного блока. Где же ты, братишка? Где же ты, тварь такая? 
 Два коротких взгляда по сторонам, поле моего нутряного зрения привычно распахивается навстречу миру, и вот я юлой скольжу по часовой стрелке, пока он там пытается отдышаться в каменной пыли. Впрочем, отдадим ему должное, кашля не слышно. Даже былое частое дыхание исчезло, растворилось в тишине. Зараза, что ж я тебя не вижу-то! 
 Так, засада не удалась, теперь будет охота по всем правилам. Резкий кистевой бросок, и серый окатыш загромыхал по бетону. Очень хорошо имитирует шарканье каблуков при беге. Ну же, покажись, выдай себя, ты же нервничаешь, ты же помнишь о тех, что внизу… они несутся сюда, за тобой… 
 Есть! Навскидку, волчком поднимаясь с пола, я пустила теперь уже точно прицеленную очередь – на звук, на движение, с выходом ствола вниз по диагонали, чтобы наверняка зацепить… 
 Он снова меня провел, сволочь. Я только успела заметить его тень в противоположной стороне. Бесцветные патлы мелькнули за краем крыши. 
 Проклятая проволока, я чуть не повалилась, бегом прорываясь через этот железный лес. Ух, не похвалят меня за такое, чтоб им всем… 
 Закинув «паук» за спину, я на последнем шаге активировала магнитный контур костюма, разом перестав звенеть железом, и тут же, с разбегу, швырнула себя через парапет. Струи плавленого воздуха плеснули меня по лицу, картинка опрокинулась, превращаясь в водоворот падения. А вот и он, серым пятном едва выделяется на фоне смога. Спешит раскрыть крыло. А я-то думала, где этот костюмчик видела. Ладно, и у нас на этот счет найдется девайс. Только догонять тебя придется в свободном полете. Голову, говорите, нужно оставить целой… чья вам голова важнее – его или моя? 
 Не моя, это уж точно. 
 Черная мгла в глубине моего сознания. Ты напросилась. Пусть я буду раскаиваться в этом выборе всю оставшуюся жизнь. Но выбора-то у меня и нет. 
 Мир вокруг разом стал шершавым, как абразивный диск, весь в искрах, лезвиях, через него продраться – только теряя собственную плоть – клочьями, кусками. Теперь он мой, мои в нем правила. Господи, как жутко… 
 Серые иглы башен проносились мимо меня в стремительном вихре. И падать тут долго, даже вот так. А целит он на ту площадку этажами пятьюдесятью ниже, шестой уровень. Нет, мне нравится другая. Еще чуть дальше. 
 Да, вот сейчас. 
 Сминая, переламывая уже успевшие полностью раскрыться в полете крылья, я с налета швырнула его вниз. Удар был ошеломителен даже для меня, а ведь я была к нему готова. Мгновенно верх и низ снова перепутались, с трудом возвращая мне чувство направления. Наше стремительное падение я чувствовала буквально кожей – по то повышающейся, то снова понижающейся температуре сырого ветра, бившего в лицо, по растущим теням погрузочных платформ. 
 Силуэт «пациента» мелькнул где-то позади, пусть думает, что оторвался от меня. Это я решила его опередить. Медленно и расчетливо сосчитав до трех, я рванула мир на себя. 
 Раздался натужный хруст, лямки от забытой в горячке полета амуниции со свистом резанули мне между ног. Так, спокойно. Теперь приземляемся штатно. Отпускаем свой непрошеный подарок, расстаемся с шершавым привкусом на языке, успокаиваем сердце. Так лучше. Я справлюсь сама, мне ничего не нужно. 
 Пиропатронов хватило лишь развернуть подушку купола да частью реактивной силой погасить смертельно опасную скорость. Секунду спустя их визг сменился хрустом – крыло зацепилось за арматуру, так что я едва сумела вовремя отстегнуть отработавший свое клубок ремней и разорванной в клочья ткани. 
 Мое кошачье везение не подвело – только каким-то чудом я не напоролась еще на один штырь, черт знает для чего здесь воткнутый. Удар по ногам после всей этой воздушной акробатики был очень кстати, вернув мне необходимое – ориентацию в пространстве и чувство возвращения. Я в точности на выбранном мною пятачке в тридцати метрах ниже того места, куда хотел уйти «пациент». А раз так… 
 Сверху на меня пикировала большая безумная птица, которая решила завершить последний полет в объятиях своего смертельного врага. Остановку ты уже пропустил, чудак, а на пассивном крыле следующий ярус уже оставит от тебя лишь груду костей в мясном фарше. Отчего-то ты слишком хочешь жить. А потому – больше тебе деваться некуда, иди к мамочке. 
 Холодный, необычайно холодный для этой жары пластик скользнул мне в ладонь, обвивая для верности хомутом запястье. Глаза прочертили трассу между дулом и большой птицей. В искусстве обращения с этим оружием важна ювелирная точность. Промахнись мимо нервного узла, и наркотик сработает не так стремительно – жертва уйдет, страдая лишь от жуткой мигрени, а то и просто погибнет зазря от болевого шока – искореженная нервная система потом не скажет за «пациента» ни слова. Этот же… этот может просто довернуть, навсегда растворившись мертвым, почти мертвым мешком плоти в вязкой тишине и сумраке нижних уровней. 
 Правильно я не пыталась стрелять в прыжке, там и прицел не тот… а здесь он меня не видит. Для него я – тень, мелькнувшая в стороне. Прицелься точно и спусти курок. 
 Серебристая ампула с коротким свистом ушла вверх, за ней сразу другая. Спустя пару мгновений большая птица комком изломанных перьев повалилась в двух шагах от меня. Множественные переломы, раздробленные в муку крупные кости, вырванные напрочь сумки суставов. Какое мне до них дело. Он уже не жилец – так, полуживая консерва для собственной памяти. Теперь он в моих руках. 
 Руки сами нашарили «ай-би» под подбородком, выдавая в эфир прямого канала: «крыса в норе». Пусть сами пеленгуют да поспешают, если он помрет до реанимационной палаты – их проблема. Я сделала все, что от меня требовалось. 
 Я подошла к белобрысому «пациенту» поближе. О, я как-то сама пережила то, что он сейчас испытывает. Руки и ноги горят яростным пламенем, но не слишком сильно, на самом пределе, чтобы не дать ему погрузиться в бессознательное состояние. Постепенно ослабляется дыхательная функция, и агонизирующий мозг заливает вязкая волна удушья. 
 Я смотрела в эти подернутые мукой глаза и удивлялась, как же изобретателен человек. Он готовит подобным себе такие изощренные зелья, что заставили бы покраснеть от смущения того самого дьявола, которого все так часто поминают. Наркотик не давал бедняге умереть быстро, но лишал его возможности для борьбы. Вот такая сказка в небольшой ампулке. И ради чего все? Ради славы? Денег? Скорее всего – просто ради возможности хоть сколько-то сносно жить, слетать на лето в Альпы, с тех пор как там перевелись русские «партизаны», очень неплохое место. Тщета и тлен. Ненавижу таких. 
 О, а наш парень не сдается! 
 Я видела и зеленые пятна под ногтями, и знакомые фиолетовые в черную точку круги под глазами и у рта. Но он еще пытался жить, пытался сделать хоть что-нибудь. 
 Увы, у тебя уже нет шансов. Твои ногти скребут по бетону, но двинуть рукой ты уже не в состоянии. Мышцы превратились в камень. И не смотри на меня так, ты сам во всем виноват. 
 Я быстро оглядела его, но кроме небольшого контейнера, что приметила еще при первом контакте там, наверху, почти ничего не нашла – так, какие-то бумажки, карточки. Все для верности отложила в сторону, поместив в пластиковый мешок. Пусть разбираются. 
 И тут я услышала голос, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом. Он звучал словно у меня в голове, но исходил от него, от «пациента»! 
 Тебя отыщут. Ты совершила ошибку. 
 Это сказал он? Но вот же, лежит, выпучив глаза, кровавая струйка стекает у него изо рта – прокусил язык. Он не может говорить! 
 Запомни этот миг, теперь ты помечена. 
 И тут же его голова превратилась в месиво крови, осколков костей и ошметков мозга. Черт! Это же… это же… 
 Я лихорадочно искала причину своего провала – имплантат, прямо в мозг, с крошечным зарядом, управляется непосредственно мысленными командами… чушь собачья. 
 Я бегала кругами, как последняя дура, вокруг холодного уже трупа, понимая, что так не бывает и что я бы непременно почувствовала… толку. Нет, не может быть, все эти сказочные имплантаты существовали только в виде слухов среди нашего брата-наемника. А если бы и существовали, то не в голове никому не нужного клерка-лаборанта. 
 Что я такое говорю, обычный человек от меня бы не ушел вот так, просто и легко, простого человека не пришлось бы догонять на пределе и за пределом твоих возможностей. Да и не ждала ты на этом задании обычного человека. Тебе удалось дважды ошибиться в одном «пациенте». Если так пойдет дальше, можно тебя списывать со счетов. 
 И этот голос, которого не могло быть. Я скрюченными пальцами в последней надежде обрести уверенность копалась в окровавленных кусочках плоти, но ничего не находила. Ни одного осколка пластика или металла, даже тончайшего запаха чужеродного вещества не прорывалось сквозь металлический привкус сырой крови. 
 И только тут мне стало по-настоящему страшно. 
 
 Глава 1 
 Майкл 
 
 Лишенный настоящего – не живет, лишенный прошлого – даже не родился. Не помню, кто так сказал, все эти книги за время полета слились для меня в одну кашу. Но, возвращаясь в мыслях к своей жизни на Земле, я не могу не думать о Корпорации и я не могу не думать о той судьбе, что привела меня в Корпорацию. 
 Место, в котором я вырос, уже давно перестало быть сонным городком вдали от большого и шумного мира, пригороды мегаполиса надвинулись на него, сравнивая холмы и поднимая вокруг безликие башни дешевого многоэтажного жилья. Черные кубы заводских зданий, облицованные поглощающей свет плиткой, казались средоточием тайн в темном и затхлом хаосе тысяч не интересующихся ничем лиц, на эти заводы пока еще смотрели с вожделением – там была работа, а кому эти заводы принадлежали – тогда, в далекие семидесятые, об этом никто не задумывался. 
 Я почти не помню, когда в нашей жизни появились Корпорации. Порой мне кажется, что они были всегда. Безликие хозяева мира, поначалу они были где-то далеко-далеко. Не здесь. Быть может, на изгаженных просторах России, или в далеком и не очень понятном Китае. За океаном, а может, на юге, за необъятной разлившейся Сахарой. Это же просто город, говорил мой отец маме долгими вечерами, Европа растет, всех этих мусульман надо где-то пристраивать, а земли из-за поднятия уровня океана все меньше. Так должно быть, так будет лучше. 
 Отец бросил свою оранжерею, которая и без того уже почти не могла нас прокормить, и пошел устраиваться на новую биофабрику, что в одночасье возникла за километр от нашего дома. Его новая работа помогла маме отдать меня не в ближайшую муниципальную школу, а в частное заведение, в которое нужно было ездить на монорельсе. Через два года, когда мне уже исполнилось восемь, отец умер. Внезапно и по неизвестной причине. Мама потом рассказывала о какой-то утечке биоматериалов, не уверен, что какие-то детали были ей действительно известны. 
 После смерти отца оставшийся никому не нужным хрустальный дворец на заднем дворе стал совсем черным, погрузившись в непроглядную тень недавно отстроенного многоквартирника. Мне пришлось перебираться в муниципалку, а маме – продавать дом давно охочим до нашего квартала агентам. Не прошло и года, как мое тайное убежище – память об отце под сводами некогда сверкавшего кварца – снесли, оставив на его месте лишь котлован очередного химического процессора. Тогда никто уже не пытался выделять спальные районы и промышленные. Земля вокруг мегаполисов все дорожала, и ее становилось все меньше, а горные и заболоченные районы становились все более пустынными – они были никому не нужны. 
 Оказавшись в среде типового жилья и типовой жизни, я неожиданно окунулся в мир, неизвестный взрослым, привыкшим к собственной жестокости, к собственным проблемам. Мир детства в каменных башнях мегаполиса, безумный мир государственных школ и изгаженных подворотен – это все разом стало моим, заменив собой полузабытый мир живых цветов, мир частной школы с приветливыми учителями, мир родного дома. 
 А ведь я помню, что в детстве, которое закончилось для меня смертью отца, я читал какие-то книги, сколько же времени прошло, чтобы у меня снова появилось на это время. Жизнь на Земле сейчас такова, какова она есть. И даже развернувшееся исследование планет нас не спасет. Так говорю не я. 
 Тогда же, осенью 84-го года, я познакомился с тем, что на языке умников из комитета народного образования называется социальной адаптацией. 
 Проще говоря – пришел домой весь в синяках, с разорванной курткой, без зуба, но зато с ободранными о чужие части тела кулаками. Мать причитала весь вечер, пытаясь прикинуть в уме, сколько денег на социальном счету, оставленном нам от щедрот после смерти отца. На новую куртку там явно не набиралось, пришлось отстирывать и заштопывать то, что есть. 
 На следующее утро я прихватил с собой из дома увесистую дверную ручку, вывезенную невесть зачем матерью при переезде. Я бы не сказал, что нравы, царившие в школе, меня сильно удивили – в нашем подъезде я уже успел навидаться многого. Разве что тот уровень звериной жестокости к чужаку. Как и всю мою последующую жизнь, опереться, помимо собственной детской решимости, мне было не на что. 
 В то утро я проскользнул мимо дежурившей на входе знакомой морды – понятно, года на два старше меня, как же иначе, – чтобы успеть перед занятиями забежать в учсектор, где сунуть в окошко поддельное заявление мамы, чтобы мне заменили дополнительные классы по литературе на атлетику. Это мне казалось залогом успеха. Что хорошо, я уже тогда был парнишкой сухощавым, но резким и крепким. Я не собирался терпеть этих зверей, как терпели их другие. 
 Спортивный зал, таким образом, у меня значился чуть не каждый день, и уже в первый свой заход я, плюнув на крики учителя, пошел в угол и долгих полчаса, не говоря ни слова, мутузил там облезлую грушу, как мне показалось, очень ловко и больно. Пары замеченных на себе косых взглядов мне хватило, чтобы понять – я на правильном пути. На попытки своих новых товарищей по несчастью завести разговор я покуда решил не отвечать. Мне они не помогут. А там посмотрим. К слову, в тот вечер по дороге домой особых приключений со мной не случилось, что весьма обрадовало мою несчастную матушку. 
 На следующее утро я проснулся вполне приободренным, будущее виделось мне в более радужных красках, так что я даже не без удовольствия смел с тарелки опротивевшую кашу, вытерпел провожающий поцелуй матери и побежал по лестнице – сверху вниз лифт в нашем доме останавливался только на каждом пятом этаже. 
 Стоит ли упоминать, что, не пройдя и квартала в направлении школы, я наткнулся на знакомую компанию, две-три физиономии выделялись свежими синяками – не хуже моих, ничем не хуже. Только противников на этот раз было совсем много. Они накинулись на меня молча, не дав издать и звука, оттащили в сторону под косыми взглядами случайных прохожих. На помощь мне никто не спешил, да я и не верил в такую помощь. Чего хотели от меня эти малолетние изверги? Да ничего. 
 Я как мог отбивался, а потом с какой-то звериной решимостью, молча и изо всех сил вцепился зубами, руками, чем попало в одного верзилу, которого можно было принять за их вожака. Яростное мое рычание заглушило собственную боль, а потом и оно ушло на задний план под истерическим воплем раздираемого на части моей яростью полубезумного, испуганного существа. 
 Меня оттащили какие-то мужики в заводской форме, вокруг обезображенного мною малолетнего подонка образовался тот молчаливый круг пустоты, который можно увидеть в зоопарках вокруг редких тропических гадов – никто не знает, на кого тот попробует броситься. Странно, но ведь среди этой шпаны была всего пара человек старше меня – остальные были и вовсе сопляками. 
 Я глядел сквозь кровавую пелену и видел в глазах своих обидчиков ужас. Это было мне хорошим уроком. Не бойся смерти и боли – и ты сам станешь чужим воплощенным страхом. 
 И вот меня, расхлюстанного, едва умытого, отвели к директору школы, тот долго смотрел, потом коротко что-то сказал моей новой классной, а меня отпустил. За мной вроде как был установлен какой-то надзор, но я дураком не был и в школе с тех пор оставался паинькой, а учился я хорошо, не то что мои оболтусы-однокласснички. 
 Но до конца начавшегося мучения были еще годы и годы, а пока я просто старался не расставаться с моей многострадальной грушей. А еще, выходя за ворота школы, я теперь всегда доставал из-за пазухи здоровенный ржавый гвоздь. Это потом мне подсказали – загремишь, если что, в приемник, а там и на малолетку. С тех пор как в пятидесятые изменили законы, «по-взрослому» сажали уже с десяти лет. А там и рудники через пару лет, как порт приписки. 
 Впрочем, мне об этом думать было рано, я еще хотел побольше читать хороших фильмокниг, по-своему, по-звериному, по-детски любил свою маму, и даже учился с удовольствием, особенно если это была не бесполезная математика, а любопытная химия и самое главное – инженерия. 
 Постепенно за первый год моей учебы в социалке я обзавелся и друзьями. Хотя нет, их скорее можно назвать лишь приятелями. Мы болтали ногами на переменах, травили детские до идиотизма анекдоты, жаловались на родителей. Одноклассники и вообще ровесники после той истории относились ко мне настороженно-миролюбиво, «пострадавшего» от моих ногтей и зубов ненавидели многие. А уж после истории с приходом в директорскую родителей этого кретина – жалобу писать – тут уж весы окончательно качнулись в мою сторону. 
 Я не припомню за последующее время ни единой стычки, в которой я бы участвовал, по крайней мере, что называется, «всерьез». Я вдруг стал какой-то отдельно стоящей величиной в странной и запутанной иерархии детских банд. Со мной не хотели связываться, а потому ко мне можно было апеллировать. И ведь порой такого рассказывали про мои же напридуманные подвиги, что я только поражался. Вокруг меня собралось некоторое количество тех, кто не мог толком за себя постоять, они были забавными, эти ботаники социальных школ, они искренне считали, что знания могут их куда-то вывести. Я помнил судьбу своего отца и на знания не полагался, хотя и поглощал их с аппетитом. Мне нужны были мои кулаки, а уж потом какие-то знания. Всякие же малоутилитарные предметы вроде зоологии мне были интересны только как очередная сказка. Странно думать вот так, но ведь я когда-то был пусть довольно угрюмым и замкнутым, но все-таки ребенком, и меня забавляли многие и многие вещи. Но спортивный зал меня интересовал чисто практически. 
 На третий месяц учебы в социалке я плюнул на олуха, который был учителем физкультуры младших классов, и отыскал самостоятельно комнатенку в учительском блоке, где было написано «Мартин Ки, тренер». О нем ходили странные слухи, но он учил драться по-настоящему. Мы поговорили, как мне показалось, по душам. Он посмотрел на мои незаживающие от постоянного лупцевания груши кулаки и, хмыкнув, сказал, чтобы я приходил через полгода. Полгода я сомневался, таил планы мести, потом завязывал с этим, снова сомневался и так по кругу. Через полгода я снова решительно постучал в его дверь. 
 Так я начал заниматься серьезно, задвинув остальной мир на задний план. Потихоньку взрослея, хотя и оставаясь тем сухощавым, не очень высоким мальчишкой, которого многие почему-то боялись. 
 Не припомню, чтобы наши занятия в полутемном зале имели какое-то название или хотя бы условную отсылку к существующей системе единоборств. Я, несколько мужиков разного возраста плюс какие-то старшеклассники с прыщами через все лицо и едва проросшими козлиными бороденками, мы встречались, изображали друг на друге какие-то приемы, нахватанные из разных школ боевых искусств, пытались находить болевые точки воображаемого противника (уж мне-то партнер для спарринга доставался лишь от раза к разу), лупили кулаками по доскам и кирпичам, покуда и вправду те не начинали крошиться под нашими ударами. Помню, в одиннадцатилетнем возрасте я впервые сошелся в чем-то похожем на схватку с самим Мартином. Тот молча положил меня на мат чем-то совсем обыденным, вызывающим сейчас только горький смех. Я красиво упал, как мне показалось, четко хлопнув ладонью по мату, но, только поднявшись, почувствовал, как из носа хлещет алая и глупая кровь. 
 Это было занятно, давно я не видел своей крови. Я засмеялся и заработал тем самым крепкое рукопожатие. Больше я не позволял так с собой делать, я изворачивался немыслимо, готов был выбить себе колено или плечо, лишь бы не падать вот так, красиво и бесполезно. Потому что не важно, как красиво ты упадешь, если потом некому будет подняться. 
 За это открытие я безмерно благодарен Мартину до сих пор, даже несмотря на то, что произошло между нами несколькими годами позже. Жизнь меняется, люди тоже. Тогда, в середине «тихих семидесятых», находилось мало людей, которые думали о будущем, пытались что-то создать, противопоставить болоту, поступавшему в самое чрево европейского общества из глубин Корпораций. К слову сказать, Европа тогда зажилась, почти весь XXI век был ее. Но, как говорится, вот уж это было последнее, о чем мне пришло бы в голову думать тогда, когда муравейник растущих мегаполисов еще был для меня непонятной безбрежной страной несметных таимых богатств и светлого будущего. 
 Я думал, что выучусь и найду себе дорогу в жизни, не стану сидеть на месте, как мои родители. Впрочем, тогда, в свои десять-одиннадцать лет, я и об этом не думал. 
 Потому что вскоре на моем горизонте возникли тени, которых я не ждал. 
 
 Темное небо Имайна скользило над ним, погружая сознание в этот водоворот неосознанных мыслей, странных идей, темных звезд, далеких планет. Скорч набухал в его венах болью непрожитых жизней, тенью неосиленных световых лет, громадой неосвоенной Галактики, имя который было – Бесконечность. 
 Ветви юных дерев колыхались вокруг него тайной неувядающей жизни, она была вокруг, царила, вопреки всему, вопреки невозможному. Он знал, что его собственная жизнь закончится неожиданно и непредотвратимо, он помнил о предначертанности бытия, он хранил в своем сознании те призрачные сигналы, что слали Соратники людям – весь этот сумрак железной длани судьбы, неодолимое сопротивление сотен величественных сознаний, что вычисляли и вычисляли предначертанность жизненного круга. И не могли в результате сказать самого главного – когда все это кончится, когда зачнется заря, которая распространится на все Человечество, когда исчезнет страх и ненависть. 
 Когда наступит мир. 
 Язык матерей не мог, не умел описать все те экзистенциальные метания, что обуревали его душу, подхваченные топью скорча, язык же отцов был слишком груб, чтобы объяснить ему причину его боли и выход из того неодолимого тупика, в который угодило его сознание. 
 Девятнадцать лет. Половина жизни позади, а он не знает, что в этом мире может служить ему опорой, что скажет ему, какими императивами будет прирастать то будущее, что определит счастье потомков. Да и какие дети… язык матерей изобиловал словами, которых был лишен язык отцов, но и он не мог объяснить сути происходящего, этого неба над головой, этого черного колодца вокруг нас, готового поглотить жизни живущих и память умерших. 
 Где ты, мир, в котором будет жизнь, где ты, иная Эпоха бытия?! 
 Каждый день мог стать последним. Каждый день начинался с отзвука двигателей космических кораблей. Это могли быть карго-шипы космических станций оборонительного синуса Галактики, и тогда Имайн разом мог оказаться на грани голодной смерти – все семьдесят миллионов человек. Они не могли спорить с существующим порядком вещей, воины космоса нуждались в продовольствии еще сильнее упрятанных в глубинах планетарных атмосфер человеческих созданий, никогда не покидавших своих гравитационных колодцев. 
 Это могли быть военные транспорты, которые забирали самых молодых, самых сильных, самых генетически полноценных туда, в ночь бесконечной космической тьмы, на погибель. С небес возвращались считанные единицы. Седые, лишенные конечностей, развращенные постоянным ожиданием собственной смерти, облученные всепроникающей космической радиацией, они занимали ключевые позиции в расшатанном постоянной войной социуме Имайна, не понимая своих потомков, покуда огражденных от бушующей поодаль войны, они не ждали от общества жалости или благодарности. Они просто и эффективно в нем правили. 
 Потому что на месте карго-шипа могли оказаться черные громады безумных порождений далекого космоса – рейдеры машинной цивилизации, не знающей жалости и не помнящей доброты. Враг, оказавшийся в пределах ЗСМ[1] населенной планетарной системы, мог сокрушить любую орбитальную оборону, мог прорваться сквозь любой экран. И мстить, мстить, мстить… 
 За что? 
 Он тоже не знал, хотя все силился понять. Права или неправа была мать, что старалась не напоминать ему лишний раз про курсы и сержанта-рекрутера. Прав ли был он сам, глядя в черное небо Имайна и дрожа от страха. 
 Скорч был для него той пещерой, в которой можно было упрятаться навеки, в которой его страх становился чем-то несерьезным, невероятно далеким, чужим. И только небо, опрокинутое навстречу его глазам, было той реальностью, от которой не откупишься, от которой не избавишься. 
 Наутро скорч проходил, отступая на дальние границы сознания. Все-таки химические дорожки к подсознанию лишь кажутся короткими, уводя его в такие дали, что обратный путь может занять весь остаток жизни. Деревья качаются и улетают вдаль, птицы не поют, потому что их нет, светила встают и садятся, но есть ли им дело до него – испуганного человечка, которому не осталось места в этой жизни. 
 Миджер очнулся около полудня, очумевший после скорча, страшный, с трудом понимающий, где он и что он. Тьма с ними, с постэффектами, химия давала отдых сознанию, оттягивая окончание бала все дальше и дальше. Его беспокоило не то, как отреагирует мама, узнав о содеянном, его беспокоила сама его жизнь. Она началась не сегодня и не вчера, но она может закончиться завтра или послезавтра, и он не может ничего, ну ничегошеньки этому непреодолимому течению противопоставить. 
 Миджер поднялся со смятой койки, кое-как ее заправил, написал извинительную записку маме и вывалился вон. 
 На улице светало. 
 Плетясь кое-как по пыльной дороге, Миджер все пытался вспомнить, когда он последний раз ел. Надо было остаться, позавтракать, еще было время, но шанс встретиться с матерью был слишком велик – а показаться ей с этими красными глазами и трясущимися руками… это было выше его сил, пытка почище голода и жажды. 
 – Не хочешь ее огорчать… так не огорчай, бестолочь. 
 Плевок полетел куда-то под ноги, забился в пыль и исчез. Самому бы так исчезнуть. Чтобы никого не видеть. 
 На пищефабрику он явился с получасовым запасом, из его смены никого не было, но грозная фигура Остина уже привычно торчала за прозрачным пластиком наверху. Миджер махнул тому рукой, не удостоившись в ответ и намека на внимание. Попробуй опоздать – вот тогда получишь в полной мере. 
 Чаны конвекторов шеренгами шагали куда-то в полутьму цеха, пахло кислятиной и пролитыми реагентами. Ночная смена постаралась. Начнем с уборки, заодно развеемся. Хищный оскал раструба самоходной уборочной установки громко завыл, но двигалась та медленно и отчаянно скрежетала. Тяни-толкай, а что поделаешь, тратить ресурсы на автоматы поддержки считалось неверным, убирали все больше просто – руками. Человек живет и размножается почти что сам, дай ему воздух, пищу и тепло. Хотя пищу он умеет и выращивать, не так ли? 
 Бормоча что-то себе под нос, Миджер подкатил уродливое устройство к подозрительно темневшему на покрытии пятну. Так и есть, хищная субстанция грибковой колонии уже забралась втихаря по стенке чана, поближе к дармовым источникам пищи. Бестолочи. Миджер подхватил тяжеленный раструб и принялся рывками отхватывать сразу целые шматы розового студня. Вот сколько биомассы пропало по вашей милости. А ведь еще полчаса – протухло бы, дезинфицируй потом все помещение. И хоть бы кто его за старания похвалил – твоя работа, ты и работай. А вот как оставил бы все как есть, замучились бы устранять! 
 Проверил еще раз герметичность шлангов, пошел на доклад к Остину. Тот молча выслушал, записал об утечке в журнал, потом уставился на Миджера немигающим своим взглядом. 
 – Скорч? 
 – Н-нет… 
 – Не ври. Я вижу. 
 Язык матерей у него выходил грубым, рубленые фразы царапали нёбо, мешая нормально с ним разговаривать, будто вся эта грамматика для него была совершенно несущественной – он говорил, его понимали, остальное было не важно. 
 – Я… я случайно, мне одноклассники… 
 – Знаю. Когда уже ты закончишь эти игры. Я знаю тебя вот с такого возраста, и всегда ты лез туда, куда не надо. 
 – А куда надо? 
 – Ты же знаешь, у нас один путь на свободу – туда, в небо. 
 – С такой свободой недолго живут… 
 Остин скривился, будто кислятину проглотил. 
 – Ты слабак, пацан, ты абсолютный слабак, что я с тобой вожусь… 
 Миджер скатился по лестнице вниз, к своим, испытывая непонятные угрызения совести. Этот солдафон и сам не знал, зачем это все, ничего толкового сказать не мог – а все туда же, обвинять, патетику разводить. А еще Миджера снова захлестнул этот неизживаемый страх. 
 Он поселился в нем невесть когда, в раннем, должно быть, детстве, но избавиться от него с тех пор не удавалось. Разве – ослабить, заглушить… скорч в тот раз помог, но надолго его не хватило. 
 Миджер тряхнул головой, хотелось от души дать себе по физиономии. Большей глупости он не совершал с самого детства, когда, помнится, решил отправиться на поиски приключений. Далеко не ушел, но получил такую головомойку от рейнджеров, что от стыда был готов провалиться сквозь землю. Десять лет ему тогда было, а не забылось. 
 За мыслями и хождением от одного чана к другому прошло еще несколько часов, Миджер переглядывался с другими контролерами, заполнил какие-то формы для отправки биологу-инженеру, а потом уже почти устало поплелся на обед. Пища непритязательная, но калорийная, если не вспоминать матушкины щи, так и вполне съедобно. Основная толпа из формовочного цеха еще не набежала, так что можно было посидеть в относительной тишине, не морщась от гомона «бойцов». Если бы не их семейный огородик да пластиковый домик для цыплят, так бы и питались розово-голубым трясущимся суррогатом. Говорят, пилоты любят, по сравнению с гидропонными концентратами – просто фейерверк вкуса. Миджер не знал, что такое этот гидропонный концентрат, но рассказам верил. Нет, правда, этим можно было питаться. Даже бифштексы жарить. 
 Запив обед хорошим стаканом чистой воды, Миджер отнес остатки обеда в приемник, поднос вместе с объедками сойдет после переработки прекрасным сырьем для перепроизводства биомассы. А потом снова – на стол или в сублимат. 
 Вернувшись в цех, он снова погрузился в рабочую апатию, что помогала ему коротать время. Один раз что-то бабахнуло там, на крыше, и Миджер сам не заметил, как скорчился у основания одного из чанов от приступа лютой паники. Нет, нет, успокойся, уронили что-то на грузовой площадке. 
 Чтобы прийти в себя, Миджер отошел к окну, косясь через плечо – не видел кто? 
 За прозрачными по весне щитами разноцветной мозаикой беззвучно шелестело цветочное царство. Не розы какие, так, шиповник, яблони дикие. Кто сажал – никто уж и не помнит, десяток дней поцветут, а потом о них никто и не вспоминает. Как мы все тут… Каким ветром занесло людей на эту планету? Однажды покажется начальству, что слишком зелень разрослась, и вырубят деревья, сровняют кустарник с подоконником, цветы отцветут и невесть когда появятся снова. 
 Опять одно и то же, мысли Миджера снова и снова возвращались на эту бессмысленную тропу. Когда все это кончится… 
 Он скрипя зубами вернулся к агрегатам. Лучше так, занять делом руки, у него хорошая работа, у него нужная работа. 
 Забытье механических действий спало уже ближе к вечеру, когда на его плечо легла вдруг чья-то тяжелая ладонь. Это был Остин, он тяжело опирался на старый суставчатый свой протез, но даже не морщился. Чего ему… 
 – Миджер, у тебя сегодня тренажеры на курсах. Не забыл? 
 – Не забыл, дядя Остин. 
 Он любил временами называть его так, дядей. Вроде бы в отместку. За отца. И вообще. Чего ему надо? 
 – Так собирайся, опоздаешь. 
 Миджер пожал плечами, сходил в блок дезинфекции, сменил робу. Пусть его. На самом деле времени было еще полно, и он мог бы еще битый час приносить Галактике пользу, а вот собирай вещички да рви когти на курсы. Прямо позабытые уж школярские годы. Хотя нет, тогда он не так боялся. 
 Миджер быстрым шагом направился в пищеблок – перед тренажерами вообще-то это не рекомендуется, но сегодня ему было все равно. На ужин давали мутную густую пахучую жидкость, которую все привыкли называть просто «киселем», заедать ее полагалось сладкими крошащимися хлебцами. Витамины, белки, углеводы, клетчатка. Чем не пища для тех, кому выпадет покорять пустоту пространства. Есть это можно было, только крепко зажмурившись и представляя на месте сублимированной баланды что-то более съедобное. 
 За соседним столиком расселись по лавкам те самые «будущие покорители», сверстники Миджера, плюс-минус год возраста. Они бескультурно орали, шелестели упаковками, не давали сосредоточиться. Иногда Миджеру жутко претило общество его ровесников. Что хорошего вот так разговаривать ни о чем, болтать ногами, сплетничать и хвастаться – нет, не излишком мозгов. Лучше уж молчать. 
 Послушать этих ребяток, они хоть сегодня – на Исход, боевые псы, которым дай только воли – вцепятся в глотку врага, совершат немыслимые подвиги и вернутся назад – героями. И тут же с высокопарного хвастовства разговор перешел – шепотом, потихоньку – на скорч, да с чем его едят, да зачем он нужен. Спросили бы вас родители, где берете, вот быть бы вам дранными ремешком. 
 Миджер покачал головой, стараясь опустить лицо пониже в миску. Еще пристанут со своими сплетнями. 
 – Что-то давно из Галактики ничего не слышно! Забыли нас, что ли? Так они врага без нас уничтожат, а что мы будем делать? 
 «Идиоты», – пробормотал Миджер, поднимаясь из-за стола. 
 Помолчали бы, честное слово. Да есть ли таким место в той самой Галактике, о которой они толкуют? Для него эта война была чем-то ужасным, невозможным, от чего хотелось бежать. И глупые разговоры казались Миджеру оскорблением памяти тех, кто не вернулся. Тех, кто еще не вернется. Да среди этих пацанов таких будет больше, чем могло себе позволить небо Имайна. Чем могут представить они сами. 
 Миджер покинул корпуса фабрики со смешанным чувством. Еще было полно времени, лучше побродить по свежему воздуху. Почему он все время думает о войне? Почему не думать о жизни, о любви? 
 Мама любила вечерами рассуждать о том, что надо бы Миджеру встретить хорошую девушку, умную, добрую. Была бы ей радость – наблюдать за нами, вспоминать… она как-то разом сникала, видно, снова зарекаясь поднимать эту тему. Миджер даже не собирался спорить. Любовь – отвратительное слово, когда вокруг творится такое. Что толку цепляться за эту жизнь, заводить какие-то связи, чтоб потом горше было оставшимся? Оттуда, с небес, из Исхода возвращались единицы. Да и те, что могли вернуться… ничего, кроме тоски, эти люди в нем не вызывали. 
 Года полтора назад Миджер уже пытался вернуться в круг своих сверстников, гудеть на вечеринках в глубине окружавших их промзону лесов, он даже познакомился с девушкой по имени Илия и даже вроде почувствовал ответную симпатию с ее стороны… все закончилось однажды и сразу. Илия не отрываясь смотрела на него своим внимательным взглядом, а ее руки скользили по его плечам, по груди, опускаясь ниже. 
 Миджер прочитал все в ее глазах. Прилет транспорта, расставание, ее живот, натянувший плотную ткань комбинезона. И черная карточка официального уведомления. Тела присылали еще реже, чем выживших. Так однажды не вернулся его отец, так же, почти так же вернулся дядя Остин. 
 Он в тот день как мог осторожно отстранился и побрел домой. Илия, кажется, поняла. По крайней мере попыток завязать «серьезный разговор» с ее стороны не последовало. Они часто виделись, их поселок жил достаточно уединенно, народу было не так много, но они только улыбались друг другу да расходились по своим делам. 
 Миджеру казалось, что мама так и не была в курсе этого эпизода, но даже если знала – ничего не сказала. 
 Ну когда же звякнет проклятый информер на запястье! Он потряс попискивающий приборчик, всмотрелся в темнеющее небо. Так изведешь себя, шляясь. А ведь на курсы лучше являться «в свежем, бодром расположении духа», как говорилось в наставлении курсанта. Да уж. 
 Впрочем, несмотря на привычку не ждать от грядущего дня ничего хорошего, Миджер не сомневался в успешном прохождении курса пилотирования. Плевать на мысли и настроения. Там, внутри, было совсем иначе. 
 Когда наконец сигнал раздался, в пыльной прошлогодней трухе листьев под его ногами уже протопталась изрядная картинка – кругами, кругами. Что ты вот тут выхаживаешь, а? 
 Сделав два резких взмаха, под хруст сухожилий Миджер припустил вверх по холму, резко, в такт бегу, вдыхая и выдыхая. Кислород – лучший допинг, что бы там ни говорили любители химии. 
 – Курсант Миджер Энис! 
 – Да, сержант! 
 – Почему вы всегда являетесь на занятия впритык? 
 – Не хочу тратить на себя ваше внимание, сержант! 
 – Мое внимание – это мое дело, курсант. Возможно, я хочу с вами кое о чем поговорить, а вы мне не оставляете такого шанса. 
 – Виноват, сержант, завтра приду заранее! 
 – Будьте так любезны. 
 Сержант смотрелся жутко – с изукрашенной бесцветными разводами кожей на безволосом лице, без обеих рук, с безумным пластиковым манипулятором, спрятавшимся у него на груди. Нужно было видеть, с какой ловкостью он им при случае орудовал! От этого становилось еще жутче, но, как ни странно, даже мерцающие частотой сканирующего луча его зрительные имплантаты, заменявшие сержанту потерянные глаза, ничуть не смущали Миджера своей нарочитой нечеловекообразностью. Если увечья дяди Остина и казались ему чем-то ужасным, недостойным человека, уродующим его физическую красоту, то сержант казался частью этой машины, в которую его превратила судьба, он жил в ней, как моллюск живет в своей раковине. И был тем доволен, что есть еще в Галактике цель для приложения его могучей энергии – целью были такие, как Миджер, будущие жертвы неминуемой бойни. 
 Если другие вернувшиеся часто казались жертвами печальных обстоятельств, сержант был частью военной мясорубки, ее продолжением, смыслом и движущей силой. Он возглавлял местное отделение рекрутерской подготовки и гонял всех и каждого лично, не полагаясь на других отставных сержантов. К слову, он был единственным из них, кто официально ни в какую отставку и не уходил. 
 – Курсанты! Сегодня я хочу, чтобы вы показали, чему вас все это время учили. Это не финальный экзамен, но пора вам попробовать себя в том деле, к которому вас тут так долго готовили. Сегодня пройдет один из ключевых тестов, по результатам которых из вас выделят кандидатов на дополнительное обучение – которое вам придется проходить отнюдь не на Имайне… – Этот голос был не таким безжизненным, каким привыкло слышать ухо синтезированную речь. Он звучал ровно, обволакивая сознание. Миджер почувствовал, что ему даже интересно, что же это за тест. Прошел ли его сам сержант, все-таки его списали на планету, пилоту же не нужны ни руки, ни глаза, чтобы управлять боевым модулем. Значит, на пилота сержант не был годен. 
 – И теперь, если все всё поняли, прошу по кабинам. Если кто-то нервничает, можете не волноваться – тест пройдет в автоматическом режиме, все вы будете без сознания. 
 Миджер ничего такого не чувствовал. Боялся он смерти, падающей с небес. Бояться дурацкой машины, забирающейся тебе в мозг, было глупо. 
 Затылок обдало испариной холода, два коротких укола – имплантаты неприятно уперлись в кости черепа. Сколько раз Миджера убеждали инструкторы, объясняя, что имплантная сеть имеет ячейки в несколько микрон и никуда «упираться» ее элементы не могут физически, ему было все равно – субъективные ощущения оставались. С оглушительным хрустом инъектор пропорол кожу у основания шеи, на глаза надвинулся шлем проектора, и тут же все угасло, оставив его в одиночестве в мире пустоты и тишины. Как он ни силился, не смог заметить ничего значительного, только две или три ошалелые мысли метнулись под сводами его черепа. 
 Мир вернулся почти мгновенно. 
 В розовых и черных сполохах Миджер выбрался из кокона ложемента, голова гудела, затылок при каждом движении пронизывала тупая боль. Потрясающе. Только этого счастья не хватало. 
 – Курсант, ты в порядке? 
 – Да, да, все хорошо. Я что-то немного не в себе. 
 – Бывает, вас сегодня погоняло. Ты дольше всех продержался, молодец. 
 – Да? Это что-нибудь означает? 
 – Выносливость к нагрузкам хорошая. Впрочем, это может ничего не означать. Ступай, результаты тестов будут только завтра к вечеру. Тогда и поговорим. 
 Миджер не стал дерзить, хотя его тянуло сказать сержанту какую-нибудь грубость. Руки тряслись крупной дрожью, ноги были ватными. То ли от инъекций, то ли от тренажера этого. А может, вчерашний треклятый скорч сказался. Надо домой, отлежаться… вас бы так. 
 Выйдя на свежий воздух, Миджер попытался тряхнуть головой, но только взвыл от боли. Мир вокруг плыл и совершенно не собирался возвращаться к норме. Хотя зря он так с сержантом. Что-то ему подсказывало, что там, в высотах гравитационного колодца, пилоты переносили и не такое. Потому что терпению этому ценой была жизнь – их и их товарищей. 
 Посыпанные песком дорожки петляли в неверном свете звезд и далеких фонарей, уводя Миджера все дальше от дома. Сколько он просидел в этом треклятом коконе, что уже так темно? Перед глазами продолжали плясать зеленые светлячки, и это тоже не помогало. Миджер споткнулся о что-то неразличимое в темноте, с глухим криком повалившись на землю. 
 Кто тут камней набросал… 
 Ушибленное колено ныло, голова кружилась как и прежде. Безобразие, форменный кошмар. С трудом припоминая, не забыл ли он фонарик дома, Миджер полез в карман. Узкий луч света вонзился в сгустившуюся плотную темноту, выхватывая из ее глубин какое-то дерево, белое полотно дорожки, его собственные пыльные ботинки. Так. Надо домой, сейчас же. 
 Кое-как поднявшись, Миджер с сомнением огляделся. Так, где же это мы… ага. Шум в голове немного улегся, даже глаза понемногу приходили в себя. А он не так уж и далеко ушел, крюк выйдет, но ничего, до дома если быстрым шагом – минут пятнадцать. 
 Странно, но такая полутрусца-полушаг ему удавалась лучше. Чем же это его накачали. С вояк станется. Миджер размеренно задышал, выгоняя из легких этот кислый привкус, вон, смотри, звезды – не мерцают, не мельтешат перед глазами, смотрят на тебя холодно и безучастно. Так и нужно звездам. 
 Вон, даже деревья поприжались, прячутся. Наступит ли когда-нибудь новый день? Или теперь всегда будут царить ночь и холодные звезды? Деревья об этом не знают. А ты сам? 
 Миджер разглядел свой дом задолго до того, как смог различить слабый фонарь над дверью – поверх крон обрисовывался скат крыши. Говорят, именно так – темным пятном на фоне звездного моря – выглядят конструкции космических баз, не подсвеченные навигационными прожекторами. Холодный ребристый осколок пустоты и мрака. 
 Для пилотов штурмовиков этот металлический лед был домом. Миджер иногда почти понимал, что они должны при этом чувствовать. Но сейчас его бросило в дрожь при этой мысли. Надо сказать матери, пусть включит свет, эта темнота его пугает. 
 С тоскливым, протяжным скрипом дверь открылась, пропуская Миджера внутрь. Прихожая встретила его теплым запахом старой пыли, а еще едва уловимым ароматом свежей выпечки – мать редко баловала сына подобными излишествами, мука была большой редкостью, промышленности было невыгодно производить такой непрактичный продукт, проще забросить на орбиту неприхотливый штамм дрожжевой культуры, способной производить биомассу, похожую после термообработки на обычный хлеб грубого помола. 
 Мать где-то все же умудрялась раздобыть все необходимое, какой смысл в жизни, если не можешь себе позволить даже такую малость. Миджер заглянул на кухню, где в электропечи уже подходили яично-желтые сдобные полусферы. На столе располагалась извлеченная на свет ручная мельница. Да уж, раритет неизвестного возраста и туманного происхождения. На ней у них в семье было принято изредка молоть кофейные зерна. Хм, мы что-то празднуем? 
 – Мам, ты где? 
 – Тут. 
 В соседней комнате завозились, прошелестел клапан воздушной подушки, на пороге показалась мама. В руке она сжимала пластинку книги, отсюда не разобрать название, что-то, кажется, знакомое… 
 – Что читаешь? 
 – Остоженко. Помнишь, я читала тебе в детстве? 
 – А, сказки… давно в руки не брал. Интересно, как бы оно сейчас… 
 – Ты вообще мало читаешь в последнее время. 
 – Да брось, мне некогда, да и не до того. Вот сдам зачеты на курсах, тогда можно будет расслабиться… 
 Миджер пропустил матушку к столу, та что-то бормотала себе под нос, но вслух ничего не сказала. В круге света показался плотный пахучий мешочек с кофе. Удивительный запах, Миджер очень любил его в детстве, за этим запахом, казалось, прятались невероятные тайны, ну разве обычное дерево может давать такие поразительные плоды, потрясающе. 
 Сейчас ему и по отношению к кофе было «не до того». Разве что маменькины пирожки заставляли при мысли о себе глотать горькую слюну. 
 – Помочь? 
 – Да что там, переодевайся, садись. Вон у тебя руки трясутся, еще уронишь, чего доброго. 
 – А, ну да… 
 Миджер вышел к себе, быстро переоделся, покидав грязное белье в приемник. Странно, он не заметил, что весь покрыт вязким холодным потом. 
 Струи воды скользили вдоль его мыслей, потихоньку приводя в себя. Хорошо хоть воды на Имайне предостаточно – ходили слухи, что на некоторых мирах с ней было туго, особенно когда начали прерываться дальние грузовые трассы. Ну и в космосе – рециркуляторы были громоздки, биофильтры постоянно нуждались в замене, так что воду приходилось строжайше экономить, на станциях, по рассказам ветеранов, воняло так, что слезы из глаз с непривычки. Источником воды служили контейнеры с твердым водородом – с кислородом было легче, чем с водой. Иногда даже использовали в рециркуляторах лед редких в свободном пространстве комет. Куда там душ принимать – оботрись дезинфектантом и топай. 
 «Хорошо, что я здесь, дома, а не там». 
 Миджер вернулся как раз вовремя – мама выкладывала на стол горячую выпечку, на огоньке булькал кофейник. Впившись зубами в хрустящую корочку, он сделал маленький глоток пахучего напитка. Металлический привкус почти исчез, заворчало в животе, кровь бросилась к лицу. Хорошо. Теперь – хорошо. 
 – Мам, я забыл спросить, что празднуем? 
 – Как, ты забыл? Сегодня День Возвращения. 
 Миджер хмыкнул. А он-то думал… совсем из ума выжил, за Всеобщим календарем бывало сложно уследить. Для матери День Возвращения был еще и не просто памятью об окончании Века Вне, в этот день, три террианских года назад, вернулся дядя Остин. И не вернулся отец. Зачем ей нужно – вот так, каждый раз напоминать самой себе. Он не знал. 
 – Почему дядю не пригласила? 
 – Он не захотел. Точнее, сказался занятым, но ты же знаешь, он не любит… почти как ты. 
 – Я? Ну да, я. Только у него куда больше поводов для этого празднования, пусть уж лучше со своими товарищами. Что ему тут молчать с нами… 
 – А ведь когда-то это был действительно праздник. – В глазах матери Миджер увидел едва различимую, но горькую, горькую слезу. – Пять веков человечество оплакивает Старую Терру, четыре века оно радуется обретению новых миров. А толку? Прошло время, и это уже не величайший праздник для живущих, это день траура. Вот так… 
 Миджер встал, осторожно подошел к задумавшейся матери, поцеловал ее в висок. Потом, не удержавшись, все-таки схватил со стола еще два пирожка с яблочным джемом. Недопитую кружку с кофе оставил – и холодным сойдет, пусть мама посидит одна, ей это нужно сейчас. 
 Крыльцо плыло над миром – окутанное ароматами горячей сдобы, окруженное тьмой, чуть подсвеченное пространство. Звезды снова холодно мерцали в вышине, но не было ветерка, который бы шевелил листву деревьев, не было и звука, чтобы рассеять плотную густоту ночи, придать окружающему толику реальности, отзвука бытия. 
 Как же мал, как же тесен и страшно незащищен этот мирок, который Миджер привык считать своим домом, своей родиной. Окруженный чужими силами, он похож на… 
 Вспышка разорвала звездную ночь пополам. 
 В небе разгорелось кровавое зарево: один, два, три белых клубка пламени перечеркнули вселенную наискось слева направо, пронеслись куда-то за горизонт, прячась от людского глаза. Три светлые, тлеющие в тишине полосы остались тремя расползающимися шрамами. 
 Грохот эха настиг Миджера гораздо позже. Он сливался с воем сирен в единое целое, в клубящуюся какофонию всего мерзкого, что мог вобрать в себя воздух, всесокрушающей мощью обрушиваясь в уши даже сквозь сжавшие их ладони. 
 Миджер успел заметить тонкие черточки, отщепившиеся на малых скоростях от общего ствола белесого следа прогорающих в атмосфере обломков. Едва различимые глазом искры слаженно сгруппировались чуть ли не над самой их промзоной и только потом пошли одна за другой на север, к предгорьям. 
 Грохот затих, но сирена не унималась, разрывая мозг на части. Показалась испуганная мать, но ничего спрашивать не стала, только вцепилась взглядом в тускнеющие над головой небесные письмена. 
 – Это не могут быть наши, мама, – приходилось драть глотку, перекрикивая вопль сирены. 
 – Это враг? 
 – Да. Больше некому. 
 – Тогда пошли читать сводку. 
 Сирена наконец умолкла, дав отдых натруженным ушам. 
 Миджера колотило. 
 
 Улисс мягким шагом вышел из бокового коридора, оказавшись на лифтовой площадке. Его лицо не выражало ничего, кроме скуки, глаза из-под полуприкрытых ленивых век безучастно скользили по предметам обстановки, по обтянутым пластиком «под дерево» стенам, незаметно, краем, цепляясь за расставленные по углам глазки камер. Если скользят влево-вправо, плавно и безостановочно – больше шансов, что они работают в автоматическом режиме. Стоит такой замереть, чуть резко повернуться тебе навстречу – жди беды. 
 Зеленый огонек сенсора мигнул и порадовал цифрой «+35 этажей» рядом с указателем шестой шахты. Эти лифты никогда не справлялись со своей работой. Улисс вздохнул и повернул налево по проходу в сторону туалетных помещений, камер тут было привычно много. 
 Он поправил на груди карточку служащего и остановился у стеллажей. Пятый ящик был свободен, полсекунды спустя контейнер уже лежал на своем месте, закрытый на замок кодом бэджа. Туалет сверкал пластиком «под стекло», металлическим зеркалом во всю широкую стену и рядом кабинок напротив. Шикарное место. Хорошо устроились. 
 Улисс отвернулся от незнакомого отражения, прикрыл дверь кабинки, постоял с минуту над выдвинувшимся писсуаром, потом коротко кашлянул под фырканье автоматически спущенной воды. Не использовать более привычные способы подачи сигнала агенту ему приходилось себя буквально заставлять. Ответный кашель донесся из-за двери дальней кабинки. Отлично. 
 Вода в кранах была едва теплой, тут тоже экономили, и пока руки пытались отделаться от остатков геля, Улисс старался не разглядывать излишне внимательно в зеркале свою физиономию. Одутловатость придала выражению лица оттенок безнадежности, простимулированная инъекцией щетина лежала неровными пятнами, кожа была сухой и морщинистой, хотя и бугрилась отеками. Отвратительное зрелище, жители центра могли себе позволить нормальную косметическую операцию, лаборанты и клерки среднего звена питались тем, чем давали, а дышали тем, чем придется. И хорошо, отличить Улисса от того, под чьей личиной он сейчас находился, смогли бы разве что судмедэксперты. Охране у мониторов слежения это не по плечу. Автоматике – тем более. 
 Пророкотал звук спускаемой воды. Пригладив короткий ежик мокрыми ладонями, Улисс пропустил вперед себя человека в таком же, как у него, голубом комбинезоне, и только потом вышел к стеллажам, хмыкнув про себя на чуть приоткрытую дверцу с номером 5. Короткий укол боли в недрах его спящего естества, и шестая ячейка открылась без запинки, Улисс извлек оттуда в точности такой же, как у него, контейнер для личных вещей. Стоять он старался боком к камере, которая обозревала непосредственно стеллажи, чтобы не казалось, что он скрывает свое лицо, – тот, кто передал ему контейнер, уже вечером будет отсюда далеко, а вот сегодняшний прототип Улисса, номинальный агент Корпорации, завтра должен как ни в чем не бывало выйти на работу. И к нему не должно быть никаких претензий. Человек просто положил контейнер, просто его извлек и просто вышел на лифтовую площадку. 
 С легким покалыванием в ладони Улисс проследил, как слабые огоньки ячеек памяти внутри стеллажа сменили полярность. Следы стерты. 
 Карточка снова пискнула, отмечая проход через периметр. Тут же, секунда в секунду, звякнула шестая шахта, впуская Улисса в свои жаркие объятия. Горячий воздух поднимался с нижних уровней – кондиционеры не справлялись. В очередях через пропускные пункты говорили, что даже в лифтах для местного начальства было отнюдь не прохладно. Это была, конечно же, неправда. А еще говорили, что в кабинах повсеместно установлены приборы электромагнитной наводки – если требовалось, они сбивали работу нейроимплантатов. А вот это было зачастую абсолютной истиной. Рядовой агент, полагающийся на обколотые мышцы и скрытые детекторы, без специального защитного механизма становился тут обычным беспомощным человеком. А мог стать просто инвалидом. 
 Улисс снова про себя порадовался – хорошо быть обыкновенным, незаметным винтиком в механизме Корпораций. Или по крайней мере выглядеть таковым, полагаясь на неумолимую природу Соратника. 
 В кабине потели еще трое «синих комбинезонов». Все трое с такими же, как у него, личными контейнерами. Внутри третьего периметра по правилам «Джи-И» любые посторонние предметы можно было переносить только в таких, удобных для просвечивания ящиках, и на обед – а помещение для еды находилось за пределами периметра, во внешней, четвертой зоне – все ходили одинаково, с пластиковой тарой на жесткой ручке. 
 Лифт остановился на пятидесятом уровне, выпуская всех в просторный холл. За мутными пластиковыми стенами просматривалась стартовая площадка транспорта, слева, за пропускными воротами, были видны длинные ряды столов и стульев – Улисс, не мешкая, вместе со всеми направился прямо туда, где у сканера столпилось со своими контейнерами с десяток человек. 
 – Эй, сотрудник! 
 – Да? – с любезной, но в меру кривой улыбкой повернулся навстречу голосу Улисс. Опять… Вечно к нему цепляются. По слухам, вероятность попасть под ручной досмотр была не больше одного к тридцати, но его прототипу не везло, чуть не через день проверяют. Такова была легенда-вводная. 
 – Пройдите сюда, пожалуйста. 
 – Да пожалуйста, пожалуйста… – пробормотал он, протягивая охраннику контейнер. Не узнать. Разве что с помощью заснувшего сейчас нутряного чувства Соратника. Сколько всего человек задействовано в операции? 
 – Откройте контейнер. 
 «Уж мог бы и сам, не переигрывай, вежливость в „Джи-И“ не практикуется, холоднее взгляд, выше подбородок!» 
 – Прошу. 
 Внутри все было как надо – пара фруктов, завернутых в поролон, баночка с маслом – не какое-нибудь соевое, сливочное! В общем, только то, что средней руки сотрудник мог добавить к бесплатному рациону корпорации. Пусть хоть глаза до дыр просмотрят, нет в контейнере ничего особенного. 
 – Пройдите через сканер. 
 Вот это кстати, задержки с очередью ему не нужны. Да и контейнер, пройдя через рамку, мог случайно показать кое-что подозрительное… Зеленый индикатор не дрогнул. Никаких запрещенных имплантатов, никаких инъекторов и миоусилителей. 
 – Извините за беспокойство. Проходите. 
 Вот и все. Бэдж тренькнул в воротах, выпуская Улисса в пределы четвертого периметра. Формально это уже не совсем территория «Джи-И». Второй столик у дальней стены был пуст, так что Улисс смело направился к нему, по дороге извлекая из автомата пластиковый поднос с четырьмя запаянными капсулами. 
 Знавал он людей, которые за такой «рацион» продали бы собственную мать. Но для той личины, которую сейчас принял Улисс, это поглощение пищи было безрадостным элементом ежедневного существования. Так, прожевать-проглотить. 
 – Свободно? 
 Едва удержался, останавливаясь на самой грани пробуждения. Он слишком привык к мгновенно возникающей опасности. Спокойно, тебе не отчего нервничать, тебе незачем потеть, ты спокойно ешь, твой опустевший контейнер стоит на столе напротив тебя, занимая место, которым мог бы воспользоваться другой служащий, которому расписание выделило эти полчаса для быстрого безвкусного обеда. 
 – Да, конечно, прошу. 
 Улисс вовремя заметил крошечную искру на лацкане пиджака. Сигнал «свой». Если бы не эта деталь, он бы уже прорывался бы уровнем ниже на переходные пандусы. Обошлось. Теперь присмотримся. Не из лаборантов, рангом повыше, но все равно – прототип несколько раз встречался с ним в коридорах, а значит – в меру любезности, шапочное знакомство. Убрать контейнер со стола, покидать на дно флакончики с витаминами, закрыть, оставить у ног справа. 
 – Какими судьбами в рабочей столовой? 
 Улисс в существующем состоянии никак не мог узнать собеседника, пластический грим был идеален. Из четырех сотен оперативников, задействованных в этой операции, он помнил всех, но запомнить их личины у него просто не было возможности. Пока он снова не стал Соратником. Когда будет нужно, он сумеет распознать чужака. Его же лицо сидящему напротив и вовсе ни о чем не говорило. Только небольшой синячок под ногтем большого пальца. Знак. Ему одному. 
 – Да я сам только полгода как на повышение пошел, кормился здесь без малого десять лет. 
 – Повезло. А мне вон, ни сном ни духом пока. 
 – Ничего, еще повезет. 
 Разговор не завязывался, да и к чему он – ешь себе, пока окончательно не остыло. 
 Часы степенно тикали в его голове, пока Улисс изо всех сил изображал голод. Отмерив нужный промежуток времени, он залпом опрокинул в себя содержимое последней упаковки – эрзац-сок с поливитаминами, – после чего встал, пробормотал обязательно-вежливое «бай» и направился обратно к пропускным воротам. 
 – Эй! 
 Ну что там еще… 
 – Эй, забыли! Вернитесь!.. 
 Ах, ну да. Совсем вылетело из головы. С извиняющейся полуулыбкой Улисс развернулся обратно почти от самого холла, кивнул, хмыкнул еще раз, поднял с пола контейнер. И не отличишь. Вернуться на рабочее место было нетрудно. Теперь у него в руках был совсем обычный контейнер, такой же безликий, как и все остальные. А тот, прошлый, с таким трудом вынесенный за ограждение, уже летел, наверное, на всех парах, летел куда следует. 
 Где-то в его пластиковом прессованном нутре пряталась микросхема памяти, содержимое которой еще предстоит расшифровать. Точная копия того, что сейчас медленно укладывается на самом дне его памяти. Но не об этом Улисс сейчас думал, его волновала сейчас только треклятая сирена тревоги, которая могла включиться по всей башне, отрезая его и его помощников от спасительного выхода. Западня, в которую они сами себя загнали. Малейший провал в сложной цепочке технических ухищрений и его личных талантов – и придется спасать хоть кого-нибудь из всей с таким трудом выстроенной цепочки кротов в недрах этого сегмента «Джи-И». 
 Улисс лишь надеялся, что Ромул действительно нуждался в этой информации, что сейчас столь срочно и наспех выковыривалась из лап врага. Их слишком мало, чтобы так рисковать – «Сейко», «Тойота», «Три-трейд», «Джи-И» – все имели возможность разбрасываться людьми по необходимости. У Корпорации, названия которой не знал никто, людей было мало. И каждого из своих оперативников и кротов Улисс должен был держать в области минимальной опасности. Ромул сказал и ему: «Не лезь в пекло, если что». Улисс хмыкнул про себя, выходя из лифта. Нет уж, «если что» – он полезет, куда потребует обстановка. 
 «Сослуживцы» тускло глядели каждый на свой стол, мониторы расцвечивали их лица отраженным бледным светом, придавая им всем схожесть с группой хорошо сохранившихся мертвецов. Уже все здесь, а ведь до конца перерыва еще три минуты. Рвение считается делом похвальным. Улисс так же безвольно склонился над своим рабочим столом, так же радостно потом улыбался проходящим начальникам – фотографии и характеристики мелькают перед глазами, – изображал активность, но вперед не лез – пусть прототип сам зарабатывает себе продвижение, Улиссу сейчас не до того. В голове продолжали тикать часы, с каждым часом все больше напоминая набат. 
 Работа кипела – занятие у его личины было нудное, но непыльное, ручная фильтрация каких-то тестов после машинной обработки. Малая толика аналитических способностей ускоряла эту работу в десяток раз, но, видать, у «Джи-И» хоть сколько-то ценные спецы занимались занятием поинтеллектуальнее. Улисс старался не слишком выделяться скоростью обработки, то и дело «задумываясь» и тратя эти выкроенные секунды на короткие взгляды по сторонам. Время шло медленно, но тревожный звоночек так и не зазвонил. 
 В полвосьмого покидая «свое» рабочее место, Улисс даже испытывал некоторое чувство гордости. Послужил, пусть двигаются дальше. Как и сам Ромул, в отличие от многих Соратников, Улисс не испытывал к Корпорациям ничего особо негативного. Для него они были элементами ландшафта, силами природы, которые нужно было сломить, в лапы которых нужно было не попасть самому и не затащить туда другого. 
 Все просто. 
 Когда лифтовая дверь раскрылась, выпуская Улисса из своих жарких объятий, он уже был предельно спокоен и по возможности расслаблен. Повторная – на этот раз на сканере – проверка его личного контейнера прошла гладко. Если они действительно ничего не упустили, то завтра человек с таким же лицом вернется на службу, и никто о его сегодняшнем дне не вспомнит, несмотря на весь поднявшийся шум. 
 Улисс коротко кивнул охранникам, для порядка пристегнул контейнер к поясу цепочкой (наловчились в центре хабари выхватывать из рук что приглянется) и шагнул в прозрачные пластиковые двери – площадка встретила его смрадным дыханием горячего железа и острым запахом озона из-под электрических контактов монорельса. Небольшая кучка людей у короткой платформы. Здесь можно остановиться и отдохнуть. 
 Красное зарево заката косыми лучами поднималось с окраин наискосок, через частокол возносящихся в серое небо башен. В глубине мегаполиса солнце видели всего пару раз в году, когда ветер проникал в недра мешанины платформ, путепроводов, кабелей и мостов, освобождая его от вечного сырого смога. Некогда считалось, что мегаполисы перестанут страдать от грязного воздуха, стоит только вынести производства за его пределы и пользоваться чистым заменителем вместо стремительно иссякающего углеводородного топлива. До Войны, в сороковые годы про перенаселение уж и думать забыли, даже китайская экспансия откатилась обратно за Стену, иссякнув в промороженной насквозь, изрытой котлованами Сибири. Война все поставила на свои места, вернув позабытую уже скученность перенаселенных мегаполисов, изуродовав материки радиоактивными пятнами от атак фанатиков и безжизненными пустошами Новых Пустынь, потянувшихся повсеместно сначала из Африки, а потом и со стороны Скандинавии. 
 Пыль, сырость напитанного от мощных систем кондиционирования воздуха, повышенная влажность разогретых парниковым эффектом океанических воздушных масс, неизживаемый трупный запах годами не расчищаемых завалов в сумрачной глубине городов, странная жизнь заброшенной системы подземных коммуникаций. Все это делало нижние уровни мегаполисов слабопригодными для жизни человека, там орудовали машины, питавшие города энергией и обеспечивающие их воздухом, водой, частично даже пищей – эти-то хоть хорошо охранялись. В основаниях же заброшенных башен (даже в относительно благополучных мегаполисах таких насчитывались десятки) было темно и что-то вечно копошилось. Что уж говорить об окончательно заброшенных теперь городских улицах… 
 Улисс молча глядел туда, вниз, сквозь пелену испачканного смогом заката, и вспоминал те времена, когда мегаполисы только разрастались, а он еще ходил по земле, только по земле. Три десятка лет послевоенного европейского промышленного бума не прошли даром. Последний раз он спускался ниже пятидесятого уровня три года назад. А вне мегаполисов ему и вовсе нечего было делать – там либо простирались бесконечные поля ветряных ловушек, стояли пластиковые ребра гидропонных ферм, либо просто было голо и пусто. Так пусто, что мороз по коже. Ничего живого. 
 Загалдела очередь у платформы, по монорельсу, звеня подвеской, подкатился вагон «нижнего» метро. Не спеша Улисс пристроился в хвост толкающимся, так что зашел в вагон уже под окрик пилота – поторапливаемся, стоянка ограничена. Если кто сомневался сейчас, садиться ему следом в вагон, или Улисс все-таки станет дожидаться следующего, ему сегодня было суждено оплошать – рывок в закрывающиеся двери был легким, почти незаметным, но повторить его было непросто. 
 Технике ухода от преследования в городских джунглях он мог поучить любого профи сыскного дела. Теперь пересесть на следующей станции – и прямиком на арендованную для такого случая на пару дней квартиру. Этот вагон шел через территорию «Джи-И», так что от потенциального контроля Улисс еще не ушел. Все прототипы, полученные Корпорацией в свое распоряжение, должны были жить так, чтобы их маршрут до дома минимально приходился на районы, контролируемые текущим работодателем. Так что даже вопросов, почему вчера сошел здесь, а не там, не должно возникать. 
 Платформа неприятно шаркнула по обшивке вагона, он остановился, покачиваясь. Вот теперь – на волю, и скрыться совсем, уйти, подальше от этого треклятого задания. 
 Улисс выдохнул и шагнул на платформу, опережая хлынувшую толпу. Спуститься на два уровня ниже, отыскать нужную линию, такую же безликую платформу, ведущую куда-то в глубину сырого темнеющего города. 
 Теперь прислушаться к себе – если за ним все-таки следят, то на одежде где-то уже притаился темный глаз маяка. Жаль, он не мог себе позволить даже простейший датчик, вшитый в рукав, уходить от слежки с таким – замечательно, ходить на дело – лучше просто сдаться врагу. С тем же успехом. А потому нужно из последних сил напрячься и не выходить из затянувшейся, почти невыносимой спячки. 
 Хотя… Если маяк и есть – избавляться от него все равно рано. Убойная дистанция таких штук – от силы километра полтора. Это по прямой. В металлизированном хаосе мегаполиса, считай, его «слышно» только в непосредственной близости. Осталось только запутать логи автолокатора и придумать для прототипа пристойную легенду. Чтобы в случае обычной проверки не привлекать излишнего внимания. Ну а в случае серьезных подозрений все равно спецы-дознаватели «Джи-И» свое дело сделают. 
 С шипением распахнулись очередные безликие двери, вагон тронулся навстречу густой беззвездной мгле. Только мутные огни мелькали в туманных окнах сквозь зачинающийся мелкий дождь. Час пути – по меркам огромного мегаполиса, к тому же почти не знающего, что такое личный транспорт, это совсем немного. Иные привычно добирались до службы часами, только успевая дома поспать, а кое-кто на неделе и не возвращался, предпочитая коротать ночи в «спальном» закутке офиса. Это даже поощрялось. 
 Улисс помнил, сколько проблем каждый раз составляло с надежной анонимностью снять комнату для оперативных нужд. Этим занималась целая служба. Здесь еще было хорошо – сразу пять Корпораций боролись за контроль в этом бетонном хаосе плюс несколько мелких недобитых, полуподчиненных гигантам былых союзных и муниципальных ведомств имели кое-какое значение, не давая распоясаться трансконтинентальным финансовым группам, играя скорее на противоречиях последних, нежели своей собственной силой. Какие там армии, после Войны даже остатки натовских войск были годны лишь беженцев пугать. А покуда так продолжалось – можно было вольготно ловить рыбку в мутной воде. Это вам не просторы азиатского континента, где огромные промышленные поля контролировались с жесткостью, которой сложно было ждать даже от величайших гегемоний прошлого. 
 По широкому пандусу люди с пустыми лицами чуть не шеренгами шагали по домам. Серая глыба многоквартирника светлела в свете фонарей, огни в окнах еще почти не горели – рано, но скоро они зажгутся все. Когда в тесной квартирке всего одно окно, ведущее не на лестницу, а на внешнюю стену, люди привычно собираются у него, пытаясь заменить эту вязкую перемигивающуюся темноту за окном воображаемой тишиной и пустотой полумифической природы. 
 К чертям собачьим, Улиссу было мало дела до судеб абстрактных, далеких людей, ему было далеко до безграничного человеколюбия Ромула. Тот почти физически страдал от каждого эпизода бессмысленной борьбы человечества с самим собой. Соратнику же важно держаться максимально отстраненно – это спасает жизни, и не только своих людей, но просто – окружающих. Боевая машина Корпорации должна быть холодной и расчетливой. 
 Яркий люминесцентный свет заливал проходную, под тихое попискивание карточек люди разбредались по коридорам. Улисс сбросил с себя напускную вялость, быстрым шагом обгоняя тех, кто не спешил поторапливаться. Лифт пришел удивительно быстро, так что толпа еще не успела собраться. Ехать наверх было добрых пять минут, и потеть с дюжиной других бедолаг в плохопроветриваемом металлическом гробу – неприятно. 
 Наверху, в более престижных уровнях, освещение уже было не таким резким, исчезли и плохо окрашенные голые стены, а двери квартир уже посверкивали глазками телекамер, подключенных не к центральной станции охраны здания, а к личной системе безопасности. Кое-кто думал, что в этом есть хоть какой-то смысл. 
 Улисс хмыкнул, наматывая лестничные марши с узлового этажа. Треть уровня можно было и на местном лифте проехать, но светиться лишний раз перед камерами… Нужная дверь подмигнула ему звездочкой камеры, впуская в привычно тесный тамбур. 
 – Пришел? 
 – Пришел. Звал и пришел. 
 – Заходи. 
 Короткий бессмысленный обмен фразами на самом деле имел вполне четкий и ясный смысл. Все в порядке, слежки не замечено, тревожных сигналов «сверху» не поступало. 
 Войдя, Улисс наткнулся на взгляд своего прототипа. Нервничает, даже пальцы подрагивают. Ну, ничего, все уже закончилось. 
 – Ну что, грим выдержал? 
 – Вполне, как будто в зеркало гляжусь. Как прошло? 
 – Нормально. Все еще хочешь узнать, что мы доставляли? 
 – Н-нет, я уже передумал. Меньше знаешь… 
 – Вот и молодец. Вода горячая? 
 – Да вроде… я не проверял. 
 Улисс подмигнул своему уже поднадоевшему двойнику, надо избавляться от этой личины. В подсобке уже грелся дезинтегратор, хорошо, любой след в умелых руках говорит слишком о многом. В отличие от отпечатков пальцев генный материал не сотрешь, любой волос с его тела может служить уликой. Вот сейчас как следует помоемся… 
 Сквозь шум ринувшегося по трубам водяного потока Улисс прокричал через дверь: 
 – Эй! Растворитель принеси! 
 Избавляться от пластического грима было каждый раз делом весьма неприятным. Нужно было отлепить слезающую пластами «вторую кожу», соскоблить с лица чужие брови, даже специально изготовленный парик пошел вразнос – делался он на один раз, тонкий материал позволял коже нормально дышать, вода же губила все безвозвратно. Снимать грим нужно было быстро – по плану уже полчаса спустя они оба должны были разойтись на пешеходном пандусе десятью уровнями ниже. 
 Сине-зеленая резко пахнущая жидкость превращала искусственную кожу в склизкий комок неприятного вида. Улисс гляделся в зеркало, пытаясь узнать себя в этом лысом существе. Ни ресниц, ни бровей. Красноватые пятна шли по лицу – это уже начали отходить инъекции, так что щеки отчаянно кололись, как с крепкого мороза. Так, пока одна химия справляется с другой, надо воспользоваться моментом – даже вовремя помыться Соратнику случалось нечасто. 
 – Что по кабелю слышно? 
 – А? – Голова неуверенно просунулась за плохо прикрытую ширму. 
 – Говорю, ничего необычного не передавали? 
 – Ну, я только бегущую строку смотрел, может, на видеоканалах… 
 – Ладно, займись пока вот этим. 
 Розовая слизь мгновенно испарилась вместе с пластиковым ведерком. 
 Боится. Его. Ну и ладно, пусть боится. Улиссу не было до того никакого дела. Для работы это даже полезно. Они больше никогда не встретятся. Возможно, этот мелкий человечек никогда больше не увидит никого из людей Корпорации, да и о ее существовании никогда не узнает. 
 Внешность постепенно приходила в нечто, сходящее за норму – спадала припухлость век, одутловатость щек, полные губы постепенно усыхали, вытягиваясь в ниточку. Правда, красные пятна постепенно принимали иссиня-черный оттенок. Как будто следы чьих-то кулаков. Или, на фоне безволосого черепа, скорее следы какой-то химической дряни, которой по нынешним временам кругом целые реки текут. Вот и славно, на такое лицо никто второй раз не посмотрит, по крайней мере по доброй воле. А волосяной покров восстановить, если необходимо, – дело пары дней. 
 А теперь – напоследок окатиться холодной водой, и можно выходить… 
 Удар пришел из ниоткуда. Ломающий кости, выворачивающий суставные сумки, разрывающий мышечные волокна. 
 Рука, потянувшаяся к рукояти смесителя, замерла на полдороге. Резкая, неудержимая нервная дрожь пронзила Улисса, заставляя валиться куда-то вбок, по гладким пластиковым стенам, на кафельный пол. Кажется, из его горла вырвались какие-то невнятные проклятия, потому что чужие руки тут же принялись тормошить его, пытаясь привести в чувство. 
 На смену судорогам пришла каменная усталость, расплетая узлы мышц, превращая их в пустой кисель. Улисс почувствовал, как его голова безвольно ударилась о что-то твердое, но в глазах уже было темно, потому разглядеть ничего уже не было возможности. Хрип продолжал рваться из его горла, сопротивляясь невероятной силе удара. Смерть так близка, а этот болван не поможет, куда ему… 
 Боль обрушилась на Улисса горячей волной – чтобы вернуть силу мышцам, пройтись раскаленным железом по нервам и исчезнуть, оставив после себя лишь пустоту и отчаяние. Нет, этого не может быть… Улисс никогда еще подобного не испытывал, но Ромул… он говорил, он предупреждал. 
 – Боже, боже… что случилось? Это выглядело как… это было ужасно, на твоем лице… 
 – Отставить. Собирайся немедленно, причешись, обо всем забудь. С тобой свяжутся. Легенду взял? Вызубри наизусть, если хочешь жить. 
 – Но ты… 
 – Со мной будет все в порядке. Бегом. Я тут сам приберусь. Заодно подожду, пока отойдет. Ну же! 
 Улисс как сумел выбрался из душевой, уткнувшись лицом в мокрое холодное полотенце. Лишь выпроводив лишнего свидетеля за дверь, позволил себе рухнуть в кресло. 
 Боже. Это случилось. 
 Время неумолимым набатом било в уши. Оно утекало, а Улисс все не мог подняться. Приступ отнял у него все силы. Все когда-нибудь случается впервые, и быть готовым ко всему каждый миг своей жизни, вот чему приходится учиться каждый день, сверяя свой шаг с течением лет. Нужно будет подумать… потом, не сейчас. 
 Улисс подскочил к информационной панели. Без толку потыкал в сенсоры, везде было чисто – какие-то мелкие происшествия, опять взрыв на южной окраине (на этот раз не Корпорации – настоящие недобитки из «борцов за народную демократию») да транспортный затор средней тяжести на нижних уровнях – захватил более пятнадцати процентов разъездов мегаполиса. Обыденная, скучная информация, не имеющая никакого смысла для него, Соратника Улисса. 
 Нужно было убираться отсюда, если все так плохо, как показалось в тот миг, значит, одна из сегодняшних операций все-таки сорвалась, а значит, и за ним могут прийти. 
 Стиснув зубы, он принялся метаться по крошечной квартирке, уничтожая малейшие следы своего здесь пребывания. Все лишние вещи убрать, оставить – только что на себя надеть. Протереть реагентом пластик в душевой, убрать за остолопом, раскидавшим тут все за его отсутствие, снова обработать все очищающей аэрозолью. 
 Пару раз Улисса все-таки качнуло, но навалившаяся тьма снова рассеивалась, лишний раз заставляя вспоминать слова Ромула. Некогда размышлять, нужно переодеться в гражданскую одежду, прицепить карточку-идентификатор, запереть квартиру и покинуть здание максимально незаметно и быстро. 
 Правильно он ничего не сказал про лишнюю опасность этому недотепе. Инструкций, наговоренных ему на диск, будет достаточно, чтобы тот правильно мог ответить на лишние вопросы. Если станут копать глубже – его уже не спасешь, а от погони он уйти и вовсе не попытается. Но Улиссу сейчас было не до него. Скрутивший его припадок… это началась охота, которой не будет конца, пока «Сайриус» на Земле. 
 Улисс пролетал лестничные площадки и порталы скоростных лифтов, его выносило на заброшенные некогда прогулочные площадки по периметру здания, он искал максимально безопасный, но самый трудноперекрываемый проход к общественным линиям или другим жилым домам – по возможности максимально дешевым, чтобы в них жило как можно больше народу. 
 Возможно, зря он так перестраховывался, но его чувство не позволяло ему и на шаг отступить он выбранного пути – а ему он привык доверять, как отлаженному механизму, который не дает сбоев. У кого-то он сегодня не сработал. Улисс не хотел называть конкретных имен даже про себя, но иначе как произошло то, что произошло. 
 Он благополучно выбрался на переход, ловко пробираясь среди неспешной, апатичной толпы. Кто-то из них думал, что дышит «свежим воздухом». В воздухе стоял крепкий запах аммиака. 
 Пролет, еще пролет, в поисках опасности глаза бегали от одной слишком сгустившейся тени к другой. Так, стой, не спеши, не торопись. Тебе нужно связаться, узнать, где это произошло. И с кем. 
 Ромул предупреждал – однажды один из Соратников погибнет. И тогда каждый из них почувствует эти последние мгновения. Сигнал, от которого не скроешься, который не пропустишь. Началось то, чего они все ждали. 
 Скорчившись на краю обрыва над густой непроглядной темнотой, опершись на бетонную шершавость, Улисс поднял руки раскрытыми ладонями вверх и забормотал, зашептал, запричитал едва слышную скороговорку, настраивающую его заснувшее на время истинное «я» на работу. Улисс, как и все Соратники, не знал до конца, благодаря чему он имел уникальную возможность видеть, что не видят другие, и слышать, что доступно услышать лишь избранным. Но это было его сущностью. Его сутью. 
 Соратник Улисс почувствовал, как его ладони раскаляются докрасна, питая болью нервные окончания. Он придумал эту боль, чтобы оправдать то, чего никогда не сможет понять. Это как расплата за подарок судьбы. 
 Погиб Соратник Урбан. Всем, кто может в течение получаса прибыть на место, получить точные координаты. 
 Ромул произносил это спокойным, отрешенным голосом, к которому все привыкли, на этом голосе держалась Корпорация, этот голос был нужен Соратникам. Именно сейчас. 
 Улиссу будто показалось, что он чувствует сейчас перед собой лицо. То, которое он так давно не видел, и увидеть когда-либо уже не надеялся. 
 Полчаса… он успеет, если перехватит частный глайдер. Личина сброшена. Сегодня начало конца, а он со спокойным выражением на чужом лице летит к месту гибели своего товарища, словно уже позабыл ту боль. Нет, не забыл. Запомнил. Ему пригодится это воспоминание, когда он найдет виновного в произошедшем сегодня. 
 Погиб единственный из Соратников, чье настоящее имя он знал, единственный, с кем он смог по-настоящему подружиться. Жан Армаль. Соратник Урбан. 
 
 Миджер рвался, путаясь в мыслях, от терминала к окну и обратно, что-то бормотал, не в силах остановиться. Информационный канал молчал, лишь крутилась бессмысленная заглушка «ждите поступления сведений, канал перегружен». За окном одна за другой вспыхивали гирлянды аварийных огней, небо уже обшаривали первые строчки навигационной лазерной системы. Как будто в этом был какой-то смысл. Имайн сходил с ума, и Миджер следовал за ним. Стоп, нужно что-то делать. Он здесь умрет, в этих стенах, в безвестности. Кто-то же должен знать… 
 В коридоре Миджер столкнулся с матерью. Та с отрешенным лицом сидела в уголке, подняв глаза к небу, и шептала, шептала, шептала. 
 – Мама, твой Бог остался на Земле, на Утерянной Терре. Теперь мы одни, не видишь? Эти… они сильнее всех богов. Они неумолимы и беспощадны. Нам никто больше не поможет. 
 – И все равно я верую в Спасителя. Жаль, что ты не унаследовал от отца его веру… 
 Миджер пошатнулся, но сдержал рвущуюся в ответ ярость. Она ни в чем не виновата. Спокойнее, сейчас все на грани. 
 – Может быть. Так было бы легче. Только спас людей века назад не мифический Спаситель, спасли нас Соратники. Спасли, чтобы ввергнуть нас в новую войну. Какое такое чудо должно случиться, чтобы враг ушел из нашего сектора Галактики? 
 – Ты не понимаешь, Мидж… 
 – Я не понимаю, что в нашей жизни непонятного. Если это действительно рейдер врага, то скоро мы погибнем. Все. И никто нас не… 
 Миджер услышал тревожный сигнал терминала и не стал договаривать. В гостиной уже вовсю пылал, переливаясь красным и фиолетовым, символ Галактики – стилизованное солнце, обернутое двойной спиралью протуберанцев. Централизованная передача, способ разгрузить перегруженную инфосистему. Миджер рухнул в кресло, впиваясь взглядом в черное окно зрительного поля. Бесконечный колодец пустоты затягивал, словно хотел утащить туда, за яркий образ, во мрак, где ничего и никого. 
 Как близок он к панике, Миджер осознал, только когда образ посветлел, оживляя обычное ночное небо, которое вспарывали те самые неопознанные объекты. Только теперь они были гораздо крупнее – раскаленные добела сгустки кипящего металла и окаменевшего воздуха – и были зафиксированы с лучшей точки, почти в зените. Спокойный голос за кадром помог вырваться из замкнутого круга полного смятения, однако от его слов легче не стало: 
 «Внутриатмосферные станции наблюдения и нейтринные детекторы сорок две минуты назад обнаружили приближающийся к ЗВ[2] Имайна неопознанный объект, движущийся по вынужденной траектории[3]. Вскоре телескопы однозначно идентифицировали его как космический модуль. На опознавательные сигналы внешних станций модуль не отозвался, войдя в атмосферу под углом, достаточным для захода на посадку. Однако погасить скорость неопознанному кораблю не удалось, в результате чего он сгорел в атмосфере, предварительно выбросив за борт три капсулы, которые сохранили живучесть и, сориентировавшись, снизились, уходя из-под нашего наблюдения на минимальных высотах. Судя по поведению объекта, с большой вероятностью это один из сбившихся с курса компонентов флота сопровождения рейдеров врага. В связи с данными обстоятельствами на планете объявляется „красная“ степень опасности с возможностью ее смены на „черную“. Всем ветеранам пространственных сил, а также стажерам и рекрутам всех курсов приказ срочно явиться для инструктажа в расположение непосредственного командования или место постоянной приписки в рядах ополчения. Остальным просьба по возможности принять успокаивающие средства и оставаться недалеко от терминалов для дальнейших инструкций. Повторяю. Внутриатмосферные станции…» 
 Запись пошла по кругу. Миджер, пятясь, выбрался в коридор. Вот так. Вот так. 
 Проходя мимо матери, затихшей, погруженной в себя, он обернулся и, чуть дрогнув голосом, сказал: 
 – Твой Бог оставил нас, мама. Он нас оставил. 
 Выбежав за дверь, Миджер очнулся уже среди деревьев, запнувшись обо что-то невидимое в темноте, чуть не повалился на землю. Было невероятно темно, поблизости не горел ни один фонарь, только слабые отсветы окон домов бросали блики на мокрые от ночного холода стволы. Аварийная иллюминация погасла. Кто-то из вояк, должно быть, уже озаботился светомаскировкой, остальные скоро тоже догадаются. Тренировки, инструкции, это все замечательно. Но в Галактике, которая могла даровать ее обитателям смерть столь быструю и неизбежную, все учения бесполезны. Выживших в крупномасштабных налетах на населенные миры не было. Шанс был только один – привлечь внимание проходящей поблизости крупной группировки военно-космических сил. Где-то там, в черноте неба, уже сверкала искра автоматического буя, уходящего в Прыжок. 
 Бесполезно, все бесполезно – на разгон и подлет армады, базирующейся даже в соседней звездной системе, уйдут месяцы. У столкнувшегося же с Рейдерами врага мира есть часы, считанные часы. О чем он думает, космос, о чем он сейчас думает!.. 
 Миджер яростно шарил по поясу, пытаясь найти фонарик. Если они хотели спрятаться от разведчика, темнота им все равно не поможет, а как он доберется до центра в таком мраке? 
 Натужно запищал информер. Вспомнили, уже интересуются, где он. Инфоканалы, что ли, разогрели? 
 Нашедшийся фонарик выбросил под ноги узкий неяркий луч света, делая различимой дорожку меж деревьев. Так, хоть что-то. Миджер начинал уже опасаться, что придется возвращаться домой. Нет. Этого ему сейчас хотелось меньше всего. 
 Под срывающееся дыхание Миджер бежал по холму вверх, пытаясь выйти на широкую мощеную дорожку, но никак ее не находил, все больше злясь на себя за страх. Странно, Миджеру хватало при этом сил еще и думать о своих неладах с матерью. Самый час выбросить из головы, а нет. Страх, злость, неуверенность боролись сейчас в нем, разрывая на части. Дико захотелось скорча. Два пузырька. Или даже три. 
 «Нет, даже думать не смей!» 
 Дожил, сам с собой разговаривает… 
 Миджер поднялся на гребень холма, откуда открывался вид на центр, уже задыхаясь. Где же все? 
 Внизу было так же темно, как у него за спиной, только смутное эхо странного шума едва касалось его ушей. 
 – Маскировка, ее мать, а орут так, что отсюда слыхать!.. Стажер, двигайся, все пропустишь! 
 Какая-то тень промелькнула мимо Миджера, судя по странной вихляющейся походке – ветеран. Хриплый смешок заставил Миджера поморщиться. Он не любил, когда над ним смеялись. А еще он не любил грубость и агрессию языка отцов. 
 Выдохнув, Миджер бросился вперед, на бегу разворачивая фонарик более широким лучом. Он должен наконец узнать, что происходит! 
 Гомон постепенно усиливался, стали слышны отдельные голоса, но разобрать ничего не удавались. Деревья отступили, выпуская из мрака поблескивающие пластиком корпуса административных зданий. Поселок был не из самых крупных, но все-таки помимо трех фабричных корпусов в нем было достаточно зданий и такого толка – небольшой пустующий годами причал для космических шлюпок делал их чуть ли не местным центром вселенной. В этом лесу утопленных в землю пультов управления радарными станциями, просто административных зданий, подстанций генераторов можно было даже не догадываться, что в двух шагах отсюда стоят рядами одноэтажные жилые домики. На Имайне вообще была всего пара настоящих городов, промышленная революция не коснулась той волны колонистов, что сошла на первой остановке. Тяжелые автоматические заводы в промзонах не требовали большого количества персонала, пока там что-нибудь не ломалось, и люди жили в мелких поселках, но далеко не рядом с каждым из них стояли мощные космические радары. А значит, именно в их «центре» можно было узнать больше, чем где-либо на этой планете. 
 – …И ты подумай, они ушли, как будто знали, сколько нам нужно времени, чтобы развернуть… 
 – …Кто знает? Только не к добру это, не к добру, а если это лишь разведчик? Послали вперед себя, а тот попал в газовый хвост… 
 Одна, две, десяток фигур стояли кучками в темноте, пересказывая друг другу те же подозрения, что кипели сейчас в голове у Миджера. Нужно было пробраться ближе к эпицентру. А эпицентр сейчас находился в двух шагах от головного здания местного Центра самообороны. За ним и располагались пульты радаров. И именно туда ему было приказано явиться. 
 – …А разве есть какие-то сомнения? Был бы наш, хоть бы как сигнал бы подал. Кто-нибудь следит за информацией? Может, там уже Дальний космос прощупывают?.. 
 Никто, конечно же, ничего не знал. Никто не знал даже, что происходит с их куцей космической группировкой, представленной только мелкими автоматическими станциями. Значит, нужно спрашивать у тех, кто владеет информацией, но, возможно, по каким-то причинам предпочитает пока молчать. 
 Со всех сторон неслись вопросы, восклицания, даже крики. Кто-то чуть ли не лез в драку, а кто-то просто тихо паниковал. Кто это был, кто вообще были эти люди, пришедшие сюда кто по приказу, а кто по зову сердца, Миджер разглядеть не мог. Большинство из них он знал с детства, но сейчас, в темноте, на гребне волны растущего смятения, они все словно стали чужими безликими масками, которые заслонили лица реальных людей. Лишь бы никто не привязался, лишь бы никто не стал расспрашивать… Миджер чувствовал, что готов бежать от этого сломя голову. Среди утонувшей во мраке толпы человеческих душ было страшно находиться, но на свету было бы гораздо страшнее, он понял это вдруг и сразу. 
 За очередным поворотом Миджера встретило молчание. Две сотни его ровесников без слов выстраивались на едва освещенном плацу, а на противоположной стороне уже переминались с ноги на ногу скособоченные фигуры ветеранов из числа тех, что числились в оперативном резерве. Джо, Спартон, Старый Джеф. Все собрались. Миджер явился вовремя. 
 – Рекруты и ветераны! 
 Сержант хромал сильнее прежнего, припадая на левую ногу, однако зрительные элементы сверкали ровно, будто их владелец не знал сомнений. Синтезированный голос скрежетал, грудной манипулятор был прижат в полной готовности. Сержант единственный не казался растерянным. 
 – Особенно – рекруты! Я уверен в тех, кто вернулся с небес, но я не могу покуда верить в молодых, и потому я хочу сказать пару слов. 
 По шеренгам прокатилось короткое покашливание. Было понятно, что и ветераны в себе вовсе не уверены. Многие из них вернулись на Имайн много лет назад, а основной причиной, по которой они выжили, было тривиальное везение – неопасное для жизни увечье, которое все же не позволяло служить дальше. Многие из них сами написали прошение о комиссовании. Миджер был уверен только в сержанте – того отправили в гарнизон по приказу. Однако и здесь, на планете, он продолжал служить, пусть и простым инструктором. Нет, даже хмурые лица ветеранов выражали неуверенность, почти страх. Что уж говорить о хорохорившихся еще вчера курсантах. Те мелко дрожали, дрожал и сам Миджер. 
 – Что бы ни спустилось сегодня с небес, а я бы не стал загадывать наперед, наша задача – встретить опасность достойно. Космос недружелюбен к нам, людям, но стойкость наших предков перед невзгодами Века Вне приказывает нам быть твердыми хотя бы в память о них, подаривших нам эти миры. 
 Рядом о чем-то горячо зашептали, но Миджер не стал оборачиваться. Где эти хваленые бойцы, что гоготали не так давно о победоносной войне? Он сам был хотя бы честен перед собой. Пространство для него всегда было причиной страха. Лютого, полубессознательного, холодного, липкого. 
 – Я сам знаю немногим больше вашего, однако даже неизвестность должна сплотить наши ряды, это – испытание для слабых, не для нас. Пусть гражданские дрожат перед терминалами и боятся завтрашнего дня. 
 Это сержант зря, даже ветераны потупились. Мы думали о себе, боялись за себя, но они-то думали о своих родных, у каждого семья, дети. Старый Джеф недавно женился на молоденькой лаборантке. Мужчин не хватало, ровесники Миджера – самое старшее поколение из не попавших на предыдущий транспорт было всего на год старше его – для завязывания серьезных отношений не годились, их за глаза называли смертниками, так что выбирать не приходилось. Многие и без того рожали «от мертвецов», отчаявшись дождаться возвращения хоть кого-нибудь. Миджер покосился на своих, те уж думали кто о чем, сержанта слушали единицы. Тьма подери. 
 – Мы избраны защищать свой род, хотя многие и предпочли бы иную участь. Но лучшего выбора у нас нет и не будет – потому что вместо каждого из нас могут погибнуть наши близкие, и они погибнут вернее, потому что не обучены пилотированию, и враг пройдет сквозь них без малейших потерь, даже если они и смогут взять в руки оружие. 
 Шепот захлебнулся, шеренги вновь уперлись взглядами в калеку, который был их командиром. Старики и молодежь ненавидяще сверлили его взглядами, проклиная про себя, но эта злость за грубое напоминание уже почти делала из них солдат – даже сквозь лед собственного страха Миджер почувствовал укол чего-то незнакомого. Неужели он так боится войны, что готов оставить погибать собственную маму?! 
 – А потому командование Планетарных Сил Обороны приказывает всем, носящим боевой нейроконтур, оставаться в мобильной боевой готовности до прояснения тактической обстановки. Радарная сетка уже развернута «внутрь», идет тщательное сканирование местности в районе предполагаемой посадки неопознанных объектов. По мере изменения обстановки нас будут информировать, любые дальнейшие приказы будут транслироваться непосредственно вам в личный канал. 
 Сержант судорожно дернул манипулятором, словно хотел сделать какой-то человеческий жест, но не смог. 
 – Сейчас всем пройти в отдел технического контроля на перенастройку и разблокирование нейроконтуров, гермокостюмы и пояса манипуляторов будут активированы и ждать на складах, в случае приказа на боевое построение они будут готовы для каждого из вас. После перенастройки ветераны могут быть свободны в пределах трехсот метров от центральных ангаров, мы уже разворачиваем полевую кухню. Курсанты по завершении необходимых процедур должны немедленно вернуться сюда для произнесения присяги. Все ясно? Вопросы? 
 Вопросов не было. Если их приводили к присяге, значит, боевые действия были неминуемы. После присяги рекрут становился бойцом со всеми вытекающими отсюда последствиями. Миджер молча глядел на разбредающихся товарищей, кто-то даже похлопал его по плечу, однако он не стал реагировать. Сержант… он что-то хотел спросить у сержанта… 
 – Курсант, ты чего стоишь? 
 – Разрешите обратиться, сорр. 
 Миджер произносил эти слова тихо, еле слышно. У сержанта хороший слух, приборы точнее человеческого уха. 
 – Слушаю, курсант Энис. 
 – Кто-нибудь смотрит за небом? 
 – Смотрят, смотрят. Не беспокойся об этом. 
 – Если прилетел один… 
 – То прилетит и другой. Командование знает это лучше нас обоих. На дальние подступы в траверсе орбиты отправлены три зонда, работают нейтринные ловушки. Если там что-то есть… 
 – Там обязательно что-то есть. 
 – Если это, например, не сорвавшийся с орбиты автомат из Железного пояса. Станция в восьми световых часах отсюда, а каналы подсвязи еще не запитались после сигнала Группировке. Простой глупый автомат сгорел в атмосфере, часть контейнеров на автономных отстрелилась, ушла вслепую по направлению на полюс. Пара часов – и все выяснится. Так или иначе. 
 – Сержант, вы верите в сказки? 
 – Нет. Но мне положено верить во все, во что прикажет командование. И тебе, кстати, тоже. 
 – Есть, сорр! 
 Миджер повернулся кругом и зашагал к приземистому ангару, где тремя подземными ярусами ниже укрывалась служба технического контроля. Было сыро, воздух был напоен ароматами мокрой листвы, но теперь этот запах отдавал лишь металлом. Не думать ни о чем, идти себе и не оборачиваться. 
 Платформа служебного лифта ушла вниз с глухим гудением, десяток переминающихся с ноги на ногу людей не был для приводов существенным грузом, однако в звуке этом слышалось напряженное ожидание. Или это Миджер подсознательно пытался приписать собственные желания неживым предметам… Как бы он хотел быть таким же сильным и бесчувственным, готовым выполнить поставленную перед ним задачу, не думая ни о чем. 
 – Курсанты, не стойте, в том конце есть еще два обслуживающих аппарата. Вам нужно торопиться. 
 Язык матерей плохо вязался с видом встретившей их женщины в штатной форме инженера. Серые разводы на ткани делали ее фигуру громоздкой, а черты лица острыми как бритвы. Она была, наверное, всего на пару лет старше Миджера, многим ветеранам в дочки годилась. Однако теперь они становились послушными исполнителями приказов, а потому слова вылетали сквозь зубы, как будто отдавая директиву бездушному автомату. И слова эти уже были почти неотличимы от жесткого хитина языка отцов. Донесшееся короткое ругательство эхом космоса прозвучало где-то в затылке. Ветераны живо вспоминали былое. 
 Миджер не стал ждать, пока все поймут, что куда. Он твердым шагом направился в темную глубину центрального коридора, тьма подери это все. Разблокируйте мне нейроконтур, так все поджилки растрясешь, пока своей очереди дождешься. 
 Молчаливый техник из того же инжсостава усадил его на узкое металлическое сиденье, запрокинул голову, что-то недолго рассматривал, подсвечивая под руку фонариком, потом ловко начал вставлять шлейфы. На активный контур можно выйти с использованием коротковолнового канала, лазерным пучком, просто кодированным радиосигналом, потребуется только подтверждение, но в мирное время никто бы не решился ходить целыми днями с разогретым нейроконтуром, а потому его сначала нужно было запитать. Даже в регулярных частях имплантаты часто разрешали (считай, приказывали) пускать вхолостую, столько неприятных даже для подготовленного бойца вещей они порождали в своей «горячей» фазе. 
 Миджер слушал поскрипывание металла о металл и удивлялся своему наваливающемуся глухому спокойствию. Когда в двенадцатилетнем возрасте его вызвали в один из этих ангаров проверить приживаемость начинки, чтобы потом со свистом определить его в будущие рекруты, он первый раз так жутко, до дрожи, боялся. Однако включение контуров (внешних, куда там, конечно, только внешних!) прошло гладко, даже иголочки в ушах прошли буквально через пару дней. Теперь будет по-другому, теперь его никто не станет спрашивать, не тошнит ли его, только проверят… 
 По телу Миджера прошла дрожь, в животе стало горячо, а лицо словно ошпарили ультрафиолетом. За этой волной пошла вторая, ледяная, будто ощутимо мокрая. И тут же где-то в затылке гонгом раздался сигнал. Где-то в его переливах журчали настроечные тона канала, по которому Миджеру сгружали текущие позывные, коды доступа, физику стоящего сейчас на вооружении оборудования. Когда будет необходимо, он вспомнит все сам собой, однако в тот момент даже мысль о каких-то активных действиях стала невыносима. Миджер чуть покачнулся на дурацком стуле, наваливаясь на техника. 
 Вокруг стало слишком много всего. 
 С громким воплем подбитой птицы мир кружился вокруг, раздаваясь вширь и ввысь. Рассыпались в пыль стены, воздух наполнялся мерцанием сигнальных линий, пол уходил из-под ног. Но силы вернулись удивительно быстро, наливаясь удесятеренной мощью. Так, аккуратно, не порвать с непривычки связки. Многочисленные вшитые в тело Миджера рецепторы, ретрансляторы, каскадные миоусилители, армированные полимерным микроволокном артерии – все включилось в слаженную работу, но пользоваться этим арсеналом не во вред себе нужно было учиться. В теории это умение вшивалось в их рефлексы на «прогонах» курсов. 
 «Какое убожество… и на нас надеется Имайн!» 
 Миджер осторожно поднялся на ноги, жалкий инвалид, пусть с руками и ногами. Курсанты, рекруты… они все ни на что не годны, ни на что. Возле него ждали своей очереди еще четверо – трое молодых и Старый Джеф, привычно придерживающий нечувствительную культю правой руки. Миджеру не понравился взгляд Джефа. Тот тоже не был готов ни к чему. Былые навыки поистерлись, да и имплантаты не вечны, какие из них бойцы. Неподготовленные горе-вояки и списанные со счетов инвалиды. Тот, кто еще был на что-то годен, оставался в строю и погибал. Из всего их городка Миджер не сомневался только в решимости сержанта да почему-то дяди Остина. Он видел его мельком на плацу, тот стоял на правом фланге строя ветеранов и твердо смотрел прямо перед собой. Нужно будет его поймать наверху перед… перед присягой. 
 Миджер сделал шаг, другой. Теперь подземный бункер не тонул в темени тусклого аварийного освещения, он сиял сотней огней. У этой металлической дряни, что пронизывала его тело, были свои несомненные преимущества. По крайней мере фонарик теперь ему не нужен. Зато скоро с непривычки понадобится добрая порция стимуляторов и внутривенное впрыскивание витаминов и полисахаридов. Иначе он просто упадет от усталости, даже не совершая физических усилий – истощенный, подстегнутым обменом веществ. 
 Схватив с замеченного у подъемника подноса пластиковый пузырек с концентратом и флягу минерализированной воды, Миджер пальцем ткнул сенсор, заставляя повториться гулкое движение платформы. Теперь оно даже сквозь рокот в ушах казалось скороговоркой многих слитых воедино движений. Сотни мельчайших механизмов обслуживали этот простейший агрегат, и каждый из них был различим ухом. Это может свести с ума. Или спасти многим жизни. 
 На плацу стояли двое. Сержант и дядя Остин. 
 Миджер словно знал… 
 Подойти, заговорить? Им явно сейчас не до него. Но ведь и ему теперь что – слоняться вокруг, привыкать к треклятому нейроконтуру? Ждать, пока остальные подтянутся на плац? Бесконечно обшаривать доступные каналы в поисках обрывков информации? 
 Они молчали. Сержант включился, наверное, еще до завершения той первой информационной передачи, а дядя, что ж, если племянник раньше всех прибежал, ему-то и подавно… Двое ветеранов стояли в шаге друг от друга, смотрели друг другу в глаза и молчали. Вот бы подслушать, о чем они говорят. Недовольное мерцание того, что заменяло сержанту глаза, говорило и слишком о многом, и почти ничего. 
 – Сержант, сорр. 
 – Вольно, ты еще присягу не принял, можешь пока и без устава. 
 – Если присяга – значит, опасность велика. Но мы же не сможем… 
 – Сынок, твой дядя тебе не рассказывал, что иногда в этом деле случаются и чудеса? 
 – Чудес не бывает. 
 – Бывают, еще как бывают. А что касается степени опасности, да, ее подняли еще на один уровень… 
 Миджер почувствовал, как его качнуло. В уши набился дребезжащий звон, перед глазами вспыхнуло красное зарево, заслоняя мир, не давая сориентироваться. Кажется, он упал, но почти ничего не почувствовал. Сержант что-то продолжал говорить, а дядя уже тормошил Миджера за плечи. Отпустило его так же резко, как до того навалилось. Краски вернулись, звуки стали прорываться сквозь визг сорвавшегося с несущей волны аудиосигнала. Последней вернулась чувствительность пальцев. Руки были словно чужими. 
 Над ним стояли два ветерана, одному из них предстояло стать его командиром. Пока же из него вон какой вояка. 
 – Скис, пацан? 
 Миджер ненавидел, когда они переходили на язык отцов. На нем каждое слово казалось намеренным оскорблением. Отвечать не хотелось. 
 – Сами видите. 
 – А ну, подъем! Таких солдатиков поискать, крепкий, с аппаратом обращаться тебя учили. Нечего тут разлеживаться. 
 Миджер поднялся, ненавидя всех и вся. 
 – Если не хочешь, чтобы на присяге повторилось то же самое, прозвони контур на прием, это у тебя реакция на канал. 
 Как же он забыл про этот проклятый канал. Информер на его запястье погас, словно выключенный. Пока его имплантаты активированы, вся связь идет через них. Пришел кодированный пакет, вот он и отрубился. А что… 
 – А что было в сообщении? Тестирование я запустил, но архив будет доступен только по завершении. 
 Дядя Остин и сержант переглянулись. 
 – Объявили причину повышения уровня. У Каньона, на том берегу Риолы, погасли сразу три станции слежения. Радарная сетка нарушена, но тектоническая расшифровка ничего пока не дала. Может, они там и приземлились. 
 – А основное тело? 
 – Упало дальше, на продолжении инерционной. Там все мертво, да и радарная система продолжает функционировать, никаких следов. А здесь… 
 – Значит, все-таки это враг. 
 – Не нам с тобой решать, Миджер, не нам. 
 Он знал, что сержант так ответит. 
 Миджер прислушался к тихому стрекоту тестируемых подсистем, кивнул сам себе и нарочито медленно встал по стойке «смирно». 
 – Разрешите отправиться на плац? 
 – Иди уж. 
 Кругом уже стояла суета. Курсанты и ветераны возвращались наверх, у многих в глазах будто стояла пелена, однако последнее известие сумели получить многие, а кто не сумел вовремя догадаться начать проверку нейроконтура, услышал ее от других. Растерянности в глазах почти не осталось. Враг. Это не далекая и полузабытая война, это вот, здесь, у самого порога. 
 Чувствовал ли Миджер то же самое? Он был в этом совершенно не уверен. 
 А покуда между корпусами тесно стоящих зданий замелькали быстрые фигуры людей, облаченных в «защитники». Рейнджеры исполняли роль милиции, следя за порядком и участвуя в основном в разных спасательных работах. Среди них было много женщин, а также тех, кто по физическим данным не годился в рекруты, да и нейроконтуры у них были имплантированы в основном невоенного образца, наподобие тех, что использовались монтажниками на крупных стройках. Однако у рейнджеров было то, чего не было у нас, рекрутов, – опыт работы в чрезвычайных ситуациях, и то, чего не было у ветеранов – молодость и здоровье. Если привлекли их, значит, командование гарнизона готовится к самому худшему – к прямым столкновениям, что для нас означало одно – потенциальные жертвы. А значит – лучше погибнуть самому, чем дать погибнуть тому, кто не родился в шкуре рекрута. Смертники идут впереди. 
 Миджера передернуло. Хотя да, страха он уже не чувствовал. И мысли о скорче уже не вызывали ничего, кроме омерзения. Если уж так случилось… 
 Под грохот кованых каблуков курсанты выстраивались вдоль плаца, почти не глядя друг на друга, думая каждый о своем. Кто-то молился, кто-то кого-то проклинал. Все бессмысленно. Во вселенной, которая вертела чужими жизнями, как хотела, все это было бессмысленно. 
 – Я, Миджер Энис, рожденный на Имайне, человек, законно избранный рекрут пространственных сил, перед лицом своих сограждан, официальных представителей гражданского правительства Имайна, а также уполномоченных лиц военного гарнизона, принимаю на себя все права и обязанности воина Регулярных Пространственных Сил Человечества, обязуюсь беспрекословно подчиняться приказам командования, быть преданным делу освобождения человеческих колоний от угроз со стороны врага, стойко переносить все невзгоды, которые будут сопровождать службу. Моя жизнь принадлежит Человечеству, и я не оставлю свою службу, пока оно будет во мне нуждаться. Мы покинули Священную Землю, Старую Терру, но мы остались едины перед лицом опасностей из глубин вселенной, и да пребудет с нами… 
 Миджер запнулся. Его не слушали. Его не слышали. Его присяга вдруг стала пустым набором фраз, которые не были никому интересны. Все собравшиеся слушали сейчас только самих себя. Слушали новости через нейроконтур. 
 Пришел очередной кодированный сигнал. И жизнь вокруг замерла в страшном прозрении. Все было кончено. 
 «Последнее сообщение со станций слежения. Нейтринные ловушки обнаружили на подходе к Имайну источник сильного флуктуированного потока частиц. Объект неизвестной природы, на него экстренно перенацелены сканирующие гравиметры и орбитальные электромагнитные радары. Тело было зафиксировано в десяти радиусах ЗВ Имайна, расчетная вынужденная траектория выходит на нормальную круговую. В отличие от совершившего аварийную посадку первого неопознанного модуля пришелец имеет значительно большую массу и погружаться в атмосферу не способен. 
 В связи с тем, что неопознанный корабль идет на форсаже и связь, а также визуальная идентификация его пока не возможна, правительство Имайна повышает уровень опасности до максимального. Всем гражданским приказано в течение пятнадцати минут прибыть к отведенным им ячейкам спасательных бункеров. Рекрутам, рейнджерам и ополченцам принять максимальную боевую готовность и находиться в распоряжении непосредственного командира. Вся власть до дальнейших распоряжений передается военному командованию гарнизона». 
 Неопознанный космический модуль мог оказаться только «хозяином» сгоревшего разведчика. Рейдером врага. Небесным убийцей, не знающим жалости. Что они могли этому противопоставить? Только свои жизни. 
 Миджер знал, что происходит с планетами, которые находят. 
 А флот… флот прибудет так быстро, как только позволят прыжковые двигатели кораблей. Слишком поздно. 
 
 Когда мне исполнилось двенадцать, я уже вполне чувствовал себя способным постоять за себя. Это было обычным мальчишечьим заблуждением, основанным скорее не на силе кулаков, а на ежедневной практике звериной жизни «социалки». Именовавшиеся в просторечии бандами, эти плохо организованные стада детишек позлобнее и покрупнее, старались меня не трогать, имя Майкла стало своеобразным паролем для «слабаков», пытающихся хоть как-то защититься от безумия, с которым они не хотели иметь ничего общего. Никого это, конечно же, ни от чего не спасало, но истории о моих, вымышленных в основном, похождениях бродили по ярусам школы, доходя и до учителей, и до директора. 
 Не знаю уж, какую реакцию все это вызывало, но фактом остается то, что я не могу припомнить ни единого случая, чтобы мне приходилось на практике доказывать какому-нибудь очередному верзиле со здоровыми кулаками, переехавшему с родителями из другого района, что меня не нужно пытаться задирать. Выглядел я невыразительно, никаких шрамов через лицо, никаких ободранных костяшек пальцев, весил я тогда от силы килограммов сорок. Но рассказов и одного холодного взгляда хватало, чтобы отбить охотку у умных. Совсем глупые встречались реже. 
 Мой одноклассник, из самых «слабаков», корчился в коридоре, прижатый коленом одного такого «новенького», негритоса пятнадцати лет и солидных размеров, пока тот деловито копался в его сумке. Я, не останавливаясь, рубанул верзиле сбоку по шее, даже не оборачиваясь на сдавленный хрип и глухой стук пустой головы об пол. Как уже было сказано, я мог постоять за себя, Мартин часто хвалил меня за отличную реакцию и здоровую агрессию. Тем более что школа школой, а в туннелях мегаполиса тебя никто не знает, и появления полиции там часто дожидаются только трупы и вовремя потерявшие сознание. 
 К слову сказать, несмотря на нередко резкие замечания Мартина, моя слабая детская надежда постепенно перерастала в уверенность и к двенадцати годам стремительно переросла в самоуверенность. Для пущего эффекта добавьте невесть какими судьбами доставшийся мне дешевый пластиковый разрядник из числа тех, что пользовались спросом на черном рынке. Эту опасную игрушку я впервые заметил у одного из «наших», мрачного молчаливого мужика лет двадцати пяти. И хотя я знал, что Мартин таких вещей не одобряет, обладание такой штукой стало моей навязчивой идеей. Уж не помню, как мне это удалось, с мелочью типа меня никто бы связываться не стал, однако теперь я брал ее с собой при всяком удобном и неудобном случае, заглушая голос разума рассуждениями о том, что от выстрела кулаками не защититься. 
 Даже заблокированная, моя «пукалка» возносила меня на вовсе не возможные вершины мира, я казался себе сильной, хладнокровной личностью, подобной героям фильмокниг, которые я читал когда-то. Теперь, понятное дело, мне было не до них, даже уроки стремительно наскучивали, мне уже начинало казаться, что зачем вообще это нужно, если сильный человек везде прорвется, получит все, чего пожелает от этого мира. Обычная инфантильная мания величия. 
 Я вспоминал свой старый ржавый гвоздь, что выбросил по настоянию Мартина, и смеялся над своей наивностью. Я не собирался загреметь на малолетку, и уж тем более по-взрослому. Потому что если что – попадаются только клинические идиоты, неспособные замести тривиальных следов и совершающие одну ошибку за другой. По вечерам я насмотрелся криминальной хроники – стоило приложить малость сноровки, и участники разной степени тяжести происшествий просто оставались ненайденными – полиции и корпоративным эс-бэ не удавалось справляться с растущим валом бытовых и межсоциальных конфликтов в громадных людских муравейниках мегаполиса. До суда и приговора доходили только самые вопиющие или самые глупые случаи – «бытовуха», глупейшие грабежи и «политические» убийства. За последние, я подозревал, казнили кого угодно, только не истинных виновников. 
 В общем же я чувствовал собственное право на владение в двенадцать лет незарегистрированным «оружием террориста» чем-то само собой разумеющимся, мне и в голову не приходило, что расплата за глупость уже близка. И выплачивать проценты за этот долг мне придется долгие годы, выплачивать кровью, болью, жизнями близких и предательствами – предавали меня, предавал я. Последней платой за глупость подростка, почти мальчика, будет он сам, его имя, его жизнь. Но до этого еще очень далеко, и ничто не предвещает нависшей надо мной опасности. Впрочем, куда большая часть моей судьбы довлела надо мной с рождения, дарованная мне случаем, которого я не просил, от которого я не мог отказаться. Просто требовалось время, чтобы ей проявиться во всей силе. 
 В тот день последним уроком в социалке был урок истории. Страшное усатое училище преподавало нам этот предмет так, словно мы заслужили вместо него как минимум порки, но везение наше было так велико, что позволяло нам вместо простого физического наказания испытывать муки душевные. Впрочем, они были вполне терпимы, только невероятно скучны. 
 – …что и послужило основным поводом к Сахарской войне. Конечно, олухам вроде вас нисколько не интересны эти детали, но я расскажу, коль уж должен. Арабские монархии и мусульманские теократии начала двадцать первого века исчерпывали свои казавшиеся бесконечными ресурсы, наблюдая, как Европа твердо купирует антисоциальные настроения внутри себя, постепенно все дальше и дальше отдаляясь от раздираемой террором Америки. Сокрушенная коррупционной экспансией с Востока и неконтролируемой миграцией с Юга, Россия так и не стала для «революции бедноты» тем плацдармом, на который могли бы опереться моджахеды. Карьеры посреди болот – не слишком плодородная почва для теологических диспутов, тем более что Америку раздирали на части террористы и внутренние конфликты, она не сдавалась, вытягивая все богатства своих сателлитов. Мусульманский мир слишком поздно понял, что боролся не с тем противником. Америка была уже слаба, но выглядела сильной до самого конца, а Европа… она вовремя нанесла решающий удар, и последовавший в ответ голоду и недостатку воды хаос в крупнейших арабских униях завершил дело. Война была выиграна, не начавшись, отгородив мусульман Азии и Африки от Европы жесткими миграционными барьерами, огромными пустынями и десятками лет технологического отставания. Войны двадцать первого века принято выигрывать до их начала… 
 Я выбежал из класса, стоило только прозвенеть звонку на наших ай-би[4]. Я терпеть не мог эти занудные рассуждения о том, что давно прошло. В голове у меня шумело лишь место и время, где мы договорились встретиться. 
 Высокий мужчина в темном комбинезоне со скучающим видом прохаживался между опорами моста 8-35, который мы часто называли «горбатым». Мне было сказано, что именно у третьей опоры будет ждать меня связной, который сообщит время и место. Замерев у последнего угла, за которым еще можно было прятаться, я долго не мог решиться – выйти означало согласиться на предложение, обратно пути не будет. Может, стоило посоветоваться с Мартином? Но мне упорно казалось, что он мне запретит участвовать в этом деле, а отказа я принять не мог. Значит, выбора нет. Если хочешь начать свой собственный путь в этом мире – дерзай, а нет – всю жизнь будешь прятаться за спину матушки и тренера. Последнее мне казалось почему-то особенно неприятным. 
 Тот тип встретил меня спокойным оценивающим взглядом. Казалось, за моей щуплой в общем-то фигуркой он усмотрел видимое лишь одному ему. И кивнул. 
 – Нам нужна одна вещь. 
 – Всем нужны вещи. Я знаю правила. Вы готовите операцию, даете вводную, я только исполняю. 
 – Тебе не интересно, что это такое? 
 – Нет, если оно поместится в карман. За габарит я не берусь. По понятным причинам. – Я пожал плечами. 
 – Годится. Треть платы вперед. На половину не рассчитывай, мы тебя не знаем. 
 – …хорошо. Но учтите… 
 Человек рассмеялся, его смех был скорее нарочитым, нежели искренним. 
 – Мы учтем. А ты парень не промах!.. Впрочем, посмотрим тебя в деле. 
 Не успел я опомниться, как у меня в кулаке оказалась зажатой одноразовая информационная капсула, а человек растворился в сгущающемся обеденном смоге. 
 Остаток дня я таскался по окрестностям, переходя с уровня на уровень и не смея разжать кулак. Проверка по терминалу, что я нашел в банковском зале южного вокзала, показала, что солидная сумма – обещанный аванс – уже лежит на анонимном временном счету одного из банков «Джи-И». По идее, мне стоило сразу снять все деньги, чтобы перевести их в другую такую же анонимную ячейку какой-нибудь мелкой корпорации, но мне показалось это неприличным – если я не собирался слинять с деньгами, зачем так делать? 
 Я вернулся домой, так и не решившись связаться с Мартином, и сразу же заперся у себя в комнате, не говоря ни слова матери. Тщательно прослушав три отведенных мне раза видеодорожку, просмотрев полупрозрачные голографические схемы, я не нашел ничего более умного, чем сразу же уснуть. Спать я умел в любых условиях, не мучаясь мыслями. Слишком часто я ложился в кровать смертельно усталым, с ободранными локтями, да и с пустым животом. 
 Наутро я проснулся. Как ни странно, ничего из головы не выветрилось, в том числе мое желание вырваться из этого круга, который давил на меня, от всех этих одноклассников, сумрачных фигур вечерних трудяг в дурно пахнущих химией робах, возвращающихся домой темными переходами. Думал ли я о Мартине как о части всего этого? Наверное, нет. Я был еще пацаном, глупым до одурения, но мнящим о себе невесть что. Я считал себя достойным большего, и потому еще в полшестого вышел из дома, тихо прикрыв дверь, чтобы не разбудить маму. 
 Уже через полчаса я был на нужном уровне, напротив одного из погрузочных порталов биологического процессора, расположенного в двух десятках километров от нашего многоквартирника, – в секторе, где было особенно много зданий, контролируемых «Эрикссоном». Я знал, что именно эта корпорация скупила земли вокруг нашего старого дома, и должная толика злорадного желания насолить цвела во мне пышным цветом. 
 Теперь нужно было дождаться кодированного сигнала. 
 Собственно, задание мне предстояло простейшее – проникнуть на территорию, затем вернуться той же дорогой обратно. Всего и дел. Однако стоило мне спрятаться за каким-то трансформаторным боксом, тут же накатило: что я тут делаю?! куда я лезу? зачем! 
 Отступить сейчас – они меня толком не знают, не найдут ни за что! Но стыд, боже, какой стыд… чувствовать потом всю жизнь собственную ничтожность, неспособность совершить что-то героическое, вырваться из этого круга бессмысленной жизни, который уже сожрал моего отца, и теперь я видел, как туда же, в эту серую мглу безвозвратно уходила мать. Черт побери, я должен был сделать это хотя бы ради нее. 
 Я уговорил себя, глупый возомнивший о себе щенок. Дрожь в коленях прошла, и тут же зазвенел зуммер. Пора. 
 Мелким шагом, полусогнувшись, я стал осторожно пробираться к краю полотна, где чернели невысокие, покрытые пластиком перила. Там должен быть спуск к выходам аварийных клапанов. Именно там мне предстояло затаиться. Сейчас пересменка, меня не должны заметить, а автоматика, успокаивали меня наниматели, начинает отслеживать движущиеся объекты только со второго пролета пандуса, на краю которого я стоял. 
 С коротким резким выдохом я дождался порыва моросящего ветра, мое движение слилось с ним, и вот я уже висел над пропастью. Тому, кто не вырос в лабиринте многоярусных высоток, стало бы не по себе, я же думал только о пальцах, что вцепились в мокрый прорезиненный край бетонного полотна. Вроде не должны заметить, запись даже на ручной перемотке покажет смутную тень, что мелькнула и пропала. У «Эрикссона» наверняка есть камеры и снизу, но они дешевенькие, работающие с задержкой. Так говорил файл в моей голове. Впрочем, если ему верить, очень скоро охрана будет занята совсем другим – а после… пусть просматривают, мучают мощные графические фильтры, пытаясь извлечь из логов следящих камер хоть что-то внятное. 
 Я вцепился ногами в холодный металлический пилон, уходящий куда-то наискось, отпустил сначала одну руку, потом другую… мои заказчики не подвели – ноги сами уперлись в поперечную балку. Теперь прижаться к ней посильнее, распластавшись в полумраке под пандусом. И ждать. Эта работа всегда такая – три шага и снова замереть, балансируя на одной ноге в ожидании момента, когда можно будет сделать еще шаг. Если так, то сериалы в сетях безбожно врут. 
 Но на этот раз долго ждать не пришлось. Словно кто-то все-таки следил за мной, едва я вцепился всеми руками и ногами в ледяное железо, как тут же где-то внутри процессора раздался утробный звук, переходящий в пронзительный визг. Вот они, темнеющие по периметру здания отводы перегретого пара из смердящих органикой недр процессора. Туда мне и надо, только полный кретин сунется в них – кругом датчики, монтажные люки заперты с той стороны, да и возможность аварийного выброса… 
 Именно в этот момент, под нарастающий грохот гибких сочленений пандуса, под рев вырывающейся из-под контроля энергии, я вдруг почувствовал, что больше не дрожу, как лист бумаги на ветру. Дороги назад не было, и если я уж взялся, нужно было идти до конца, а сколько тебе лет – никто не спросит. 
 Балку тряхануло так, что я чуть не полетел вниз. Двумя вальяжными столбами освободившийся пар валил в воздух по обе стороны пандуса, заполняя пространство вокруг меня едким запахом реактивов. Так, теперь вперед, пока камеры слепы, по плану у меня было около шести минут, чтобы подобраться к раструбам и дождаться, когда они достаточно остынут. Пробираясь в лесу балок, я вспоминал презрительное лицо того мужика. «Допрыгнешь, пацан?» Если бы я и вправду был так в этом уверен… Но тогда я согласился, упрямо глядя в эти ледяные глаза. 
 А сейчас… сейчас я стиснув зубы продолжал считать про себя мгновения – оторвать руки от балки, чтобы глянуть на хронометр ай-би. 
 Пар валил и валил из раструбов, но сила его уже спадала, рев и свист сменились тихим шипением, сквозь серую пелену уже неслись первые капли дождя – верный признак, что температура падала. Жуткий запах стал почти терпимым, и мне уже почти удавалось выделить на возносящейся ввысь бетонной плоскости темные отверстия раскрытых шторок – отверстий выхлопных камер. Пора прыгать. 
 Уперев подошвы ботинок в край балки, я бросил свое тело назад, выгибаясь дугой, растопыря руки. Прыжок не из приятных, у меня судорожно екнуло сердце, но я твердо верил – это расстояние я могу пролететь, на тренировках, правда, над твердым полом, я делал и не такое, а вчера нарочно у дома перелетел спиной с одного помоста на другой – невесть какой подвиг, но расстояние там было такое же. Размышлять сейчас над тем, смог ли кто-нибудь из моих ровесников вытворить нечто подобное, мне было некогда. Пальцы скользнули по горячему металлу, вцепляясь в самый край раскрытой перпендикулярно стене шторки. Ноги крепко ударились с размаху о стену, и я с ужасом услышал скрежет где-то за спиной, в сочленении. Теперь я понял, почему они наняли меня. Взрослый здесь бы сорвался – крепление еле держало. 
 Судорожно выдохнув, я подтянулся, забрасывая ноги в проем. Воняло тут отвратительно, стены узкой камеры были покрыты свежим белесым конденсатом, воздух был жарким, но уже не раскаленным, хотя какой тут воздух… Я еле откашлялся и сквозь брызнувшие из глаз слезы ощупью пополз в глубь камеры. По схеме здесь должен быть инженерный люк, оснащенный датчиками, как положено, однако сейчас они должны не работать – красный сигнал на пульте дежурного гарантирован, но выброс был экстренным – сейчас половина стены сверкает, именно на это рассчитывал тот, кто составлял план. И пока все шло удивительно слаженно и гладко. 
 Я прополз еще метра два, тут от камеры коллектора уходили веером три раструба напорных труб. Люк должен был быть где-то рядом. Мои ладони, дрожа, шарили по склизкому коллоиду, осевшему на стенках камеры, разглядеть я ничего не мог. Черт, как же отсюда возвращаться, если… 
 Раздалась металлическая дробь, сквозь белесый туман остатков выброса проникла щелка тусклого света. Я мешком вывалился в темный коридор, закрывая за собой чертов люк. Нужно двигаться, иначе или на ремонтную бригаду напорешься, или сработает дальний датчик движения. Поблизости приборов слежения по плану не располагалось, так что основной опасностью для меня сейчас был персонал процессора – что они могут подумать, встретив посреди темного коридора измазанного пацана в сером комбинезоне и со следами коллоида на лице? Отведут к маме, так точно. Или… или не отведут. 
 Я мучительно вспоминал путь наверх, где меня должен был ждать терминал. Кажется, отсюда направо и по вспомогательной лестнице, открытой сейчас по случаю аварии, подняться на два пролета, а потом – кругом, по опоясывающему процессор кольцевому коридору до первого пульта. На словах все просто. Если бы тут не было людей. 
 Первый раз мне повезло – уже забравшись с ногами в проем лестничного колодца, я услышал внизу быстрые шаги. Однако шедший даже не остановился, спеша по своим делам, да и в полумраке аварийного освещения оставленные мною следы не так уж бросались в глаза. А вот наверху я, выглянув, заметил сразу трех операторов в белых комбинезонах с эмблемой «Эрикссона» на спине. Они о чем-то живо спорили, потом один убежал, а двое начали что-то отбарабанивать на листах сенсорных клавиатур. Спрятавшись обратно в колодец, я чуть не скрипел зубами. Время стремительно убегало, и если эти сейчас не уберутся… 
 Они убрались. Раздался короткий требовательный свисток, и, пробормотав в переговорники «сейчас, уже бежим», оба оператора поспешили в противоположном от меня направлении. Так. Бегом! 
 Я подскочил к терминалам в три прыжка. Они были здоровые, с множеством каких-то полупрозрачных, на вид очень подробных схем. Мне нужны были не они. Я по инструкции прощелкал последовательно по цепочке разворачивающихся панелей, ввел семибуквенный код, снова углубился в дебри сервисных меню, пока не попал в длиннющий список, состоящий из текущего времени, сегодняшней даты и длинной колонки цифр и точек. Кажется, это были узлы каких-то сетей, но такой нотации я еще не видел – знаки делились неравномерно, иногда следуя шестисимвольными цепочками, а иногда всего двузначным числом. Кажется, я там видел и хексовые символы[5], это явно были технические, не предназначенные для ручного просмотра логи. Мне нужно было запомнить хотя бы несколько самых распространенных корневых кодов, и еще несколько целиком, сколько смогу. Приказ был ничего не записывать, черт бы побрал этот план. 
 Потаращив немного глаза на серое полотно потихоньку проскальзывающего вниз лога, я ничего так и не сумел понять. Цифры как цифры. 140, 156, 288 – эти были почти вначале каждой строчки, плюс я попробовал запомнить какую-нибудь из подцвеченных белым редких строк – быть может, они имели какой-то смысл, но не для меня. Вообще я на память не жаловался никогда и в спокойной обстановке мог бы затвердить с пол-экрана, но тут, впопыхах… 
 Закрыв все окна, я уставился на ай-би. Времени было катастрофически мало. Последним движением я сорвал с пульта пломбу и вытащил из-под крышки какую-то деталь, юнит памяти, которую мне было приказано прихватить «для отвлечения внимания». Мигнул красный алерт и пропал. 
 Послышались торопливые шаги, и я рванул дальше по коридору, против часовой стрелки, высматривая в потолке инженерный люк. Внутренние стены были утыканы рукоятями для удобного подъема на трехъярусные панели с датчиками, видимо, оптоэлектронику тут тщательно дублировали механическими индикаторами. Но внешние стены, которые и вели к коллекторам, были чисты. Ни следа люка. Я уже успел изрядно снова испугаться, как шаги позади меня неожиданно отстали, я выскочил на развилку, тут же увидев над головой тот самый проем. Рядом мерцал зеленый огонек, так что меня буквально вынесло наверх, едва давая время убрать ноги из-за захлопывающейся створки. Технический уровень был таким же серым, как тот, внизу, местами его стены покрывали свежие потеки коллоида, тут следы выброса были даже вдали от внутреннего люка коллектора. Словно его дверца была уже распахнута, когда случилась авария. Да, конечно же, она была открыта, но внизу крышка устояла на страховочных фиксаторах, а здесь распахнулась настежь, впуская внутрь знакомый уже удушающий запах паленого. 
 Единственно – сейчас она была закрыта. 
 Я в панике бросился к рукояти механического запора, но та не поддавалась. Мои отчаянные рыки не возымели действия. Створка была плотно утоплена во внешней стене, намертво прихваченная электромагнитными захватами. Кажется, я со стоном уперся ногами в стену, из всех сил пытаясь сдвинуть треклятую рукоять, даже прорычал сквозь зубы что-то совершенно неуместное в исполнении юного пацана. Я не мог успокоиться, я не знал, что делать. Там, в выводном канале коллектора, меня ждал путь к свободе. А сейчас чертов процессор стал для меня огромной ловушкой. 
 Сквозь пелену в глазах я услышал за спиной смех. Так смеются только уверенные в себе люди. Отсмеявшись, человек спокойно дал команду: 
 – Взять. 
 Кажется, я пытался сопротивляться, ударил – жестко, костяшками в горло, как учил меня Мартин, – потом попытался вывернуться из на секунду ослабевших пальцев, но только ткнулся носом во что-то твердое и мир вокруг меня разом стал невзрачным, неинтересным, далеким и глупым. Я сидел на полу камеры полтора на полтора метра, и надо мной возвышался тот, смеявшийся. 
 – Очнулся? Поговорим. 
 Меня часами спрашивали о чем-то, мне непонятном и неинтересном, их было несколько, спрашивали по очереди, били тоже по очереди – били умело, причиняя невыносимые спазмы боли, но не оставляя следов, и уже спустя пару минут горячая волна боли превращалась лишь в холодную пустоту. 
 Спрашивали сначала о тех, кто меня послал, что я нес, что я узнал. Мне почти нечего было сказать, они не верили. 
 Когда я вдруг почувствовал, что есть во всем этом чудовищном океане страха кто-то третий, не я и не тот, кто меня спрашивал, это было словно озарение. От меня хотели не имя того, чьего имени я не знал, слишком сложную ловушку сочинили для меня, никому не нужного, ничего не знающего и не умеющего. Искали кого-то третьего. Он проник в охраняемый процессор, готовый к обороне, он перехитрил корпоративную охрану, поджидающую любого, кто посмеет попасть внутрь. И ушел. 
 Я не знал его имени, я не знал, как он выглядит, я не знал, существует ли он за пределами моего воспаленного воображения, но я чувствовал его суровую ухмылку, и я начал его придумывать. 
 В моих ответах начали скользить недомолвки, скрытность, попытки сторговаться, каждый раз ответ моих мучителей был все суровее. Я заметил что тот, главный, уже давно – час? сутки? – не появляется, но незримо присутствует на каждом допросе. И тогда я сломался. 
 – Кто он? 
 – Я не знаю его настоящего имени, при мне его назвали Вальдемаром. 
 – Может, Владимиром? 
 – Может. Я плохо помню, голова болит. Он должен был пойти вторым, но мне обещали, что и меня вытащат. Видите, не вытащили. 
 – Таких, как ты, всегда сдают. Как он выглядит, этот Владимир? 
 Передо мной словно встал образ. Человека в длиннополом пальто, словно из старого мультикомикса. 
 – Высокий, с мягкими чертами лица, лицо обычно словно чем-то озабочено, складка у губ. 
 Голос хриплый. 
 Легкий, едва заметный акцент. 
 И улыбка. 
 Откуда я это знал? Ниоткуда. И говорить правду я не собирался. Меня подставили заказчики, а не он. Мне ему не за что мстить. 
 Странно, но моих слов хватило. Меня еще немного поспрашивали, для виду, я поизображал испуганного подростка, которым и был, а потом меня оставили одного. 
 Для больного, истратившего последние силы существа камера полтора на полтора может показаться и крошечным ледяным колодцем, и огромным царством. Я не стал ни кидаться на стены, не испугался и вдруг наступившей каменной тишины. 
 Я просто растянулся на жесткой койке и заснул. Мне нужно было ждать, и звериное чутье приказало организму исполнять. Мне ничего не снилось. 
 Наутро – если это было утро, я окончательно потерял счет времени – меня разбудили двое охранников в черной униформе. Меня повели куда-то длинными коридорами без дверей и окон, а потом вдруг я остался один, за мной захлопнулась тяжелая сейфовая дверь, а вокруг было неожиданно много солнца. В мегаполисе вообще редко его видишь, с таким ярким светом у меня ассоциировались дни детства, когда я возился в оранжерее отца. От неожиданности я никак не мог проморгаться, вокруг звучал шум улицы, вдали грохотала тяжелая техника, сверху доносился свист монорельсовой подвески. Это все было так… неожиданно. 
 – Майкл, ну и как ты угодил в эту передрягу? 
 Голос Мартина был насмешлив, но заметно напряжен. Так вот кого я должен благодарить за избавление… 
 Только теперь я заметил его фигуру всего в паре шагов от себя. Глаза постепенно приходили в норму, солнечное тепло даже потихоньку начинало растапливать казематный холод, пропитавший меня насквозь. 
 – Ты не поверишь. 
 – Почему не сказал мне? 
 – Разве ты не стал бы меня отговаривать? 
 – Но ты же видишь сейчас, что я был бы прав. 
 – Да, но тогда я не знал, что так случится. 
 Я узнал это место – самый центр области мегаполиса, контролируемой «Эрикссоном». Всего в нескольких километрах отсюда был мой дом. Жалко, что мне не вернули мой ай-би, можно было бы позвонить маме… 
 – О матери не думал, значит. 
 Я отвернулся и пошел к ближайшему лифту на транспортный уровень – вынесло меня на поверхность корпоративного муравейника у самого основания города – иногда мы на земле не бывали месяцами, и подниматься отсюда было долго. Пусть Мартин разговаривает о чем хочет, я сам с собой разберусь. 
 – За чем хоть тебя посылали? 
 Поймав себя на странной мысли – а могу ли я ему доверять, – я все-таки ответил: 
 – Какие-то дурацкие логи. 
 – Как ты догадался, что тебя подставили? 
 – Догадываться не пришлось. Они сами мне дали понять, что им нужен не я. 
 Мартин как-то глубокомысленно хмыкнул, потом схватил меня за руку и заставил остановиться. Наклонившись, он глядел мне прямо в глаза и словно что-то хотел там прочитать. 
 – Странный ты парень, Майкл, всегда таким был. Будто ты не пацан малолетний, а нечто иное под личиной ребенка. 
 – Я не ребенок. 
 – Хорошо. Ты не ребенок. Тогда зачем ты туда полез… 
 Я не стал отвечать. А Мартин оглянулся по сторонам, до ближайших стен было метров сорок, людей не было. Он наклонился к самому моему уху и прошептал: 
 – Ты можешь вспомнить? 
 – Что? 
 – То, что тебе заказали вынести оттуда. Только тихо. Напиши мне вот здесь. 
 Он протянул мне обычный листок бумаги и ручку для письма. Откуда у него такая. Кому еще нужна вся эта чушь, что я там тщательно запоминал? Я послушно написал на листке печатными, корявыми с непривычки буквами: 
 «Корневые группы кода – 140, 156, 288, на трех экранах чаще всего – последний, а особенно – 288-2253-FFB8-1-235-18C. Запомнил в точности». 
 Мне показалось, или лицо Мартина на мгновение дрогнуло? Он свернул бумажку, поджег ее и растер в ладони пепел. 
 – Молодец. Пошли. 
 Больше по дороге мы не разговаривали. На дальнейшие расспросы у меня не было сил, а Мартин мне, видимо, ничего говорить не хотел. Ну и к черту, и так я ввязался невесть во что. 
 Расстались мы у моего подъезда. Мартин пожал на прощание руку и сказал «приходить, когда оклемаюсь». Я пообещал, что не задержусь. На том и разошлись. 
 Мама встретила меня странно – словно я и не исчезал никуда, пригласила за стол, хорошо накормила. Я думал, что у меня кусок в горло не будет лезть, однако поел с удовольствием, изредка поглядывая на мать. Что ей такое наговорил Мартин? Уж отодрать меня за уши у нее были все причины. Однако она улыбалась, предлагала добавки и вообще выглядела живее, чем обычно. 
 Я поел, поболтал с ней о каких-то пустяках, потом она всплеснула руками и принесла мне из другой комнаты ай-би, в точности как мой – «что же ты забываешь, а вдруг маме тебе что сказать нужно». Вот это «маме нужно» меня смутило, но сейчас мне было не до разговоров – после еды и с общего перепугу мне страшно захотелось спать. Я пробормотал что-то извинительное и выполз из-за стола. 
 Уже борясь со сном, я сумел выползти в сети и проверить через банковский инфодок состояние того самого анонимного счета. Мне уже казалось, что и денег там нет, и счета самого. Но сумма аванса была на месте. Вздохнув свободно, я собирался уже было отвалиться от терминала, отключая ай-би, но в последний момент задержался – сумма в кредитном окне мелькнула и удлинилась на одну цифру. Под выпиской транзакции стояло непонятное – «в связи с изменившимися обстоятельствами». Этими обстоятельствами, мне стало понятно, был Мартин. И, быть может, тот код-адрес, что я ему записал. 
 Отрубился я крепко, и когда, проснувшись, взглянул на время, уже было позднее утро. Почти сутки сна. И как раз нужно было вставать ко второй смене социалки. 
 Кое-как перекусив, я с удивлением ощупал себя, почти не замечая боли, которая меня мучила еще вчера. Все-таки тренировки Мартина не прошли даром. Пропускать занятия повода не было, так что я решил, что зря злить преподавателей не стоит. Попрощавшись с мамой, я выбежал из дома. 
 Все произошло в двух кварталах. Какой-то тип лет двадцати с чем-то задел меня плечом, так что я чуть не полетел на асфальт. 
 – Пацан, гляди, куда прешь! 
 И смех, такой дебильный. Ненавижу. 
 Обычно я не связывался с подобными, да и Мартин учил не показывать силу на людях. Но сейчас, после всего произошедшего за последние дни в меня словно бес вселился. 
 Первым, коротким и жестким ударом я разбил ему коленную чашечку. Когда этот кретин с глухим всхлипом начал заваливаться, я еще успел ему врезать коленом. Уже лежащего я долго и упорно бил ногами – с остервенением, которого давно за собой не замечал. Кровь и слюни заливали асфальт, моя жертва конвульсивно дергалась, я бил, не останавливаясь и особо не целясь. 
 Когда раздался далекий свисток полицейского, я тут же юркнул в ближайший подъезд. 
 Что стало с тем типом, не знаю. Но больше в своей жизни я не срывался так никогда. Безумные глаза того, чья вина была не так велика, служили мне уроком. Наказание должно быть равнозначным содеянному. 
 
 Уровень был техническим – кто в здравом уме будет соваться в эту мешанину коробов, силовых линий и импульсных антенн. Мир тут словно окончательно становился вертикальным – подымаясь на дыбы и теряя человекоподобность. Хищные гребни и жесткие острия царапали глаз, стены давили, нависая; даже ему, почти не знавшему жизни за пределами мегаполиса, здесь было неуютно. 
 Неба привычно не было – только серое марево да едва различимый отсюда мутный диск луны, из последних сил прорывающийся сквозь рваное покрывало смога. Под ногами тоже клубилась подсвеченная изнутри миллионами огней бесцветная бурая муть, растворенное море миллионов выдохов, пропущенное через экологические фильтры, но все равно полное людских страданий и несбывшихся надежд. Мир без неба и земли, мир, состоящий из одних стен – подчас невидимых, и границ – подчас физически ощутимых. 
 Над ним сияло царство Корпораций, секретных лабораторий, просторных офисов, сверхскоростных транспортных коридоров, видимой всем роскоши прикормленных башен Муниципалитета и реальной власти, которая была сокрыта за слепыми черными окнами. 
 А внизу… внизу жило искаженное отражение этой власти, мир жилых корпусов и заводских цехов, на сотни метров уходящих в землю. 
 Именно здесь, на грани света и тени, Улиссу становилось особенно не по себе. Слишком зыбкой была эта грань. Люди снизу забирались наверх, люди сверху исчезали в вонючих глубинах. Соратники скользили в мутных водоворотах этого человеческого моря, навсегда перестав быть его частью. И они знали четко, что нет мира здорового и богатого, нет мира больного и бедного, в этой самоорганизовавшейся клоаке по имени мегаполис все было больным и прогнившим, и с этим уже ничего нельзя было поделать. 
 Именно здесь Улисс начинал чувствовать, в какую опасную игру они все ввязались, с каким монстром решила сразиться горстка разбросанных по планете людей, у которых даже помощников настоящих быть не могло – Корпорация была безгласна, оставаясь на виду, но не оставляя следов. Она должна была просто быть, исполняя свою миссию – закончить постройку «Сайриуса», а после… после должно было случиться то, о чем так мечтали правители «Джи-И», «Сейко», «Тойоты», «Эрикссона», «Три-трейд», десятков других гигантов и сотен их полуофициальных сателлитов. 
 Она должна была исчезнуть. 
 Улисс стоял над телом Армаля и не мог собраться с мыслями. Война объявлена – они слишком долго ходили по краю, их начинают загонять в угол. Корпорация должна погибнуть, но она должна продержаться до старта, и еще – должны выжить те, кто ее составлял. 
 Иначе – все бессмысленно. 
 И смерть Армаля тоже. 
 Улисс опустился на колено, проводя ладонью над телом. Они чувствовали друг друга на расстоянии десятков километров, с помощью Ромула они могли разговаривать, находясь в разных полушариях. Нельзя сказать, чтобы они дружили, но чувство взаимной симпатии – максимум, который они могли себе позволить, не оставляло их никогда. 
 Соратники не все были оперативниками – часть из них управляла сложной системой связей и финансовых потоков Корпорации, часть работала под прикрытием в недрах вражеских структур, часть возглавляла научные центры и конструкторские бюро, разрабатывающие спецтехнику для оперативников и блоки и конструкции «Сайриуса». Верхнюю часть структуры контролировали Соратники, хотя снизу доверху ее знал, наверное, только Ромул. Соратники из числа непосредственно задействованных в операциях знали много и были в принципе готовы умереть при малейшей опасности, но тем не менее гибель даже одного из них была реальностью, в которую не хотелось верить. 
 Они еще не были готовы, им нужно было еще время… 
 Но война началась, и откладывать на потом то, что неизбежно, уже было невозможно. 
 Улисс поднялся на ноги, отряхивая ладони. Теперь это всего лишь тело. Которое подчас может говорить о многом, но вести диалог – уже никогда. 
 Еще раз проверив питание «глушилки», Улисс приступил к делу. 
 – Когда было установлено визуальное наблюдение? 
 Службист-оператор, которого, должно быть, сигнал вытащил буквально из постели, дрожал на сыром ветру и заметно нервничал от вида разверзшейся в паре метров от них пропасти. С чего бы. Ну, высота тут поболе, но все же люди привычные… 
 – По предварительным данным, здесь проводилась операция, штатные наблюдатели были отозваны, он должен был пройти последний участок в одиночку. По крайней мере четырнадцать минут прошло с момента поступления первого сигнала до прибытия группы. 
 Наблюдение за площадкой было установлено с нейтральных зданий – вот оттуда и оттуда. 
 Парень показал рукой примерное направление. Угол обзора был хороший. 
 – Но никакого движения обнаружено не было – кто бы это ни сделал, он ушел. Штурмовая группа уже была на подходе… 
 – Но это уже было лишним. Ясно. Постороннее наблюдение замечено? 
 – Нет. Они, видно, страховались, как могли. В такой мути пучки оставляют вторичное излучение. Эфир тоже молчал, аномальной активности в сетях нам засечь не удалось, тут мы сильно ограничены… 
 – Вам не приходило в голову, что переговоров и не было, что это просто работал одиночка? 
 – Так точно. Косвенные данные не подтверждают работы большой группы оперативников или проведения развернутой операции. Некто мог прийти и уйти незаметно, но подразделение… 
 Улисс скривился, жестом останавливая излияния штабиста. 
 Одиночка. 
 Если это правда – только им подобный, потенциальный Соратник, мог справиться с Армалем так быстро и эффективно. И теперь его нужно будет найти. Впрочем, остается шанс… 
 – Что вы сумели раскопать? 
 – Почти ничего. Он был блокирован каким-то мощным средством, анализ покажет точнее. Скорее всего он уходил на крыле, выбирал площадку для посадки, но его ждали. 
 – Стреляли снизу? 
 – Да. Переломы – от неудачного приземления, он был обездвижен непосредственно в прыжке. 
 Улисс огляделся еще раз – выбор Армаля был нелогичен – куда проще остаться на уровень выше, там легко выбираться, а не ломиться сквозь эту мешанину арматуры и проводов. Раз выбор нелогичен – как же его могли здесь ждать… 
 – Но не оставили же они по человеку на каждую платформу?.. 
 – Да, место приземления выбрано словно случайно, значит, все-таки одиночка. Обогнал в прыжке, сбил, развернулся и дал залп в упор. 
 Улисс покачал головой, сам не веря в свои слова. Да он сам смог бы проделать нечто такое лишь с огромным трудом. И при изрядной доле везения. Кто же это такой?! Почему Ромул о нем ничего не знает? И кто из корпораций его нанял? 
 Дело усложнялось с каждой секундой… смерть Армаля сама по себе была событием настолько невозможным, что не могла не привести расследование в тупик. 
 – Сверхсовременные имплантаты? Активаторы нервных реакций? Экзоскелет-усилитель? 
 Парень сам не понимал, о чем он говорит. Никакие активаторы не позволят простому смертному справиться с Соратником. Впрочем, на что был способен выкладывающийся из последних сил Соратник, знали немногие. Улисс – знал, и вокруг было слишком… спокойно для подобного сценария. 
 – Возможно. Замеры воздуха брали? 
 – Брали, но все это бесполезно, время прошло… да и атмосфера тут сами видите какая. 
 – Пусть прочешут до атома – любая наноинженерия оставляет следы. Любая химия – тоже. Ампулы на исследование – в том числе баллистическое. При таких скоростях остаются царапины даже от люфта держателя. Тело – упаковать, и тоже в лабораторию. Отснять каждый сантиметр вокруг. Фрагменты счистить с бетона, на анализ. 
 – Будет исполнено. 
 Так. Армаль должен был нести контейнер с информацией. 
 Эта старая игра в суперагентов, когда Соратники, отправляясь на операцию, глушили в себе скрытые таланты, не давая повода Корпорациям разыскивать нечто, неподвластное их пониманию… эта игра делала Корпорацию неуязвимой, потому что не давала раскрыть самой сути своих высших составляющих, но каждый раз ставила под угрозу самого Соратника. И вот теперь груз Армаля исчез вместе с его жизнью, а хардкопия осталась в руках врага. 
 – Осмотр обнаружил на теле какие-нибудь носители, емкости, футляры, маяки, любую активную электронику, микропроцессоры? 
 – Нет. Если у него и был какой-то «груз», все унес убийца. Да, возможно, нападавшему хватило времени снять полноценный образ… ДНК-пробу… 
 – Зачем убийце это делать? – Улисс сощурился. О том, что Армаль был Соратником, никто не знал. Но парни дошли до этого сами. Иначе зачем он здесь, расспрашивает… обычные оперативники гибнут часто, и таких следственных действий никто устраивать не требует. 
 – Он мог знать, за кем охотится. 
 Улисс не стал отвечать. Он не мог доверять гипноблокам рядовых сотрудников, даже из оперативного корпуса Корпорации. Его новое лицо зачесалось, приклеенное наспех, так что под пленкой остались пузыри воздуха. Черт бы побрал всю эту конспирацию. Но без нее было нельзя. Вместо ответа Улисс спросил: 
 – Ни одного следа внешнего наблюдения до сих пор? 
 Оперативник прислушался к каналу. В имплантатах было свое удобство. Улиссу, даже покуда он остается человеком, доступ к связи был заказан. Имплантатов в его теле не было. 
 – Да. Полная тишина. Они словно ждут, что мы предпримем. 
 – Угу, они уже добились своего на сегодня. Дальше будет продолжение, но сейчас они будут выжидать. 
 – Они, это кто? 
 – Они, это Корпорации. Не одна, несколько. Кто именно – мы и должны выяснить. 
 Вокруг суетились одетые в черную форму оперативники, стрекотали камеры, шуршали пакетики с инвентарными номерами, подлетели еще два флайера – принадлежащих по базам чуть ли не лично руководству нескольких Корпораций. Пусть вычисляют. Оставаться в тени и продолжать работать. 
 – Это… происшествие повторится? 
 Улисс усмехнулся. Догадливый парень. 
 – Наше дело сделать так, чтобы не повторилось. Сегодня у них кое-что вышло. Завтра уже не выйдет. 
 Помолчав, добавил, провожая взглядом покрытый инеем мешок, куда поместили обезглавленное тело Армаля: 
 – План пока стандартный – вы исследуете все образцы, возьмите пробы тканей. Нервную систему – не трогать. Как все подготовите, материалы мне, после дадите мне пару минут наедине с телом. А я попытаюсь пока выяснить, что же он нес. 
 – Будет исполнено. 
 Этот парень старается не выказывать своего настроения, однако он в панике. Нужно срочно что-то предпринять, иначе оперативники начнут дергаться и совершать ошибки. Если взяли лучшего, Соратника, значит, они все – тем более под угрозой. Утечка произошла один раз, произойдет и второй. Оборона Корпорации прорвана. 
 Оглянувшись напоследок на удаляющиеся черные машины, Улисс снова опустил голову и прислушался к себе. 
 Утечка – это еще полбеды. Утечку вычислят. И вычислят быстро. Его волновал наемник. Спецы такого рода у Корпораций долго не задерживаются, им проще работать на вольном рынке. Пока не случилось сговора… Ага. У Улисса появилась за сегодня первая здравая мысль. Это нужно будет тщательно обдумать. 
 И еще. Действительно ли убийца успел взять пробы и сканы с тела Армаля? Тот, кто готовил операцию, знал, с каким противником ему придется столкнуться. Следовательно, не только в утечке дело, за Армалем давно и очень тонко следили, не вызывая подозрения. Значит, это точно кризис. Но тогда, начиная игру, противник в лице хоть кого должен был знать, что наша реакция будет мгновенной – сейчас вокруг скопилось столько наших агентов, что можно хоть начинать открытую войну. Рисковать, выясняя то, что они и так знали – «кто такой Жан Армаль», им смысла не было. Но если это и правда неопознанный наемник-одиночка… Тогда он бы не удержался. Впервые в жизни встретив равного себе, он должен был попытаться узнать, кого убил. 
 Довольно. Поиграли в обычного человека. Пора снова становиться полноценным Соратником. Улисс стал там, где рухнул Армаль, развернувшись спиной к ущелью между башнями. Глаза закрыты, ладони расслаблены. Все это не важно. Но так Улисс привык. Так ему было легче. 
 Мир проступал вокруг степенно и неторопливо – невидимое солнце, сырые стены, искрящиеся провода. Размазанные следы камер и анализаторов. Они ему не помешают. Ультрафиолет в этом климате не достигает и сотого этажа сверху. Они были на сто двадцатом. Любой след будет означать остатки рентгеновского всплеска. Убийце нужны были детали скелета и проба ДНК. Остальное слишком ненадежно. Проба – вырвать пару волосков, никто и не заметит, а вот рентгеновский аппарат, даже портативный инженерный… 
 Едва заметное белесое облако курилось над строительным покрытием – едва заметное облако атомарного кислорода. 
 Улисс открыл глаза, выдыхая. Взятые пробы должны подтвердить. Здесь пользовались эксрей-аппаратом[6], импульсно, на максимальной мощности, спешили. 
 Игры, игры, игры под прикрытием игр. Корпорация-заказчик могла организовать все это самостоятельно, с риском для всей операции сознательно подводя Улисса к мысли об одиночке. Они могут хотеть заставить его нервничать. Главного – смерти Соратника – они уже добились, почему бы не попробовать продолжить начатое – уже на поле подозрений и интриг? 
 Нужны доказательства. Если он пойдет по ложному следу, начнет гоняться за тем, кого не существовало вовсе… или, наоборот, упустит одиночку, это будет куда хуже смерти Армаля. 
 Улисс понял, ему нужно срочно поговорить с Ромулом. 
 Выбраться отсюда оказалось еще сложнее, чем сюда попасть. Личному транспорту, хоть сколь угодно анонимному, он предпочитал общественный. Лабиринты мегаполиса были его домом, тут он чувствовал себя куда уверенней, чем за бронированным корпусом флайера. Пришел пешком, уйдет так же. 
 Как и всякое нейтральное пространство, площадка представляла собой замусоренную мешанину не функционирующих цепей и никому не нужных аппаратов. Что-то здесь, конечно же, работало, занимать просто так технический уровень не стал бы даже погрязший в своих мелочных дрязгах муниципалитет, но протиснуться в этом лесу железного хлама удавалось лишь с большим трудом. Небольшая дверца, прикрытая неработающим запором, вела в технические коридоры здания. Здесь можно действовать безопасно – ничто так не скрывает следы, как старые кабели, истертое оптоволокно, громоздкие устаревшие усилители и высоковольтные «гирлянды». В этом хаосе любой тонкий отпечаток будет затерт посторонними энерговсплесками сквозь протертую изоляцию, запахи уничтожит сочащийся отовсюду озон. А еще здесь было полно крыс – огромных, рыжих и черных, с локоть длиной. Нет, не просто так Армаль шел именно сюда. Идеальный путь для ухода от слежки. Индивидуально же его никто бы преследовать не мог. 
 Или все-таки мог? 
 Сложность его задачи заключалась в самой ее постановке – кто-то убил одного из них, причем убил в одиночку. Ему нужно понять, возможно ли такое. И ошибиться он права не имеет. 
 Три пролета крутой винтовой лестницы, потом темным коридором до конца, там нужно аккуратно вскрыть запертый люк, водворить его на место, и вот Улисс уже шагает по полуосвещенным переходам жилых уровней – не жилье сильных мира сего, так, клерков нижнесреднего звена. Формально они не состоят на службе у Корпораций, но от каждого тянется, а то и не одна, ниточка куда-то вдаль. Жить нужно всем. И всем хочется жить лучше. В мегаполисе это важнее личной жизни, важнее здоровья и исполнения тайных мечтаний. Если выслужишься – получишь все. А нет – можешь полететь на самое дно. Все помнили о трех уровнях ниже последней транспортной платформы. Черные окна, черные стены, черные люди. Улисс там провел не один год своей жизни. Он знал, каково это. 
 Так, обойдемся без лифтов. Там везде хорошие камеры, купленные, надо полагать, на пожертвования кого-то неназванного. Для безопасности, конечно. От террористов. Если те не финансировались из тех же благотворительных источников. Улисс помнил, как в одночасье рухнула административная башня Ирдис-4. Никакие камеры видеонаблюдения, сканеры отпечатков пальцев, суперсовременные интеллектуальные пропуска людей не спасли. 
 Улисс покопался в кармане, извлекая подходящую к случаю карточку. Сотрудник «Джи-И» с неприметной фамилией и такой же невразумительной внешностью. Пока сойдет. А потом посмотрим. 
 Выходя, Улисс поздоровался с консьержкой, та буркнула что-то в ответ. Теперь она его примет за кого-то другого, из местных. «Приятный такой молодой человек, здоровается все время». Куда уж, молодой. 
 Спустя полчаса дешевая местная канатка несла Улисса сквозь бетонный лес зданий, он задумчиво смотрел сквозь холодное, покрытое конденсатом стекло и все вертел так и эдак обстоятельства сегодняшнего дня. 
 Нужен был Ромул, без него нити не укладывались в единый узор, обрываясь в никуда. Нужно было найти безопасное место. И поговорить. 
 Быстро темнело, над мегаполисом скапливались тучи, люди спешили проскочить между дверьми и козырьком транспортной платформы, вжимая плечи от сыплющей с неба желтоватой мороси. Проскользнул в раскрытые двери портала и Улисс. Снова безотказная карточка, сканер системы безопасности, какие-то переходы, лестницы, лифты. Одна из многочисленных конспиративных квартир, открывавшихся личными кодами оперативников. Он быстро проверил помещение на предмет жучков и вообще посторонней аппаратуры – не из-за боязни слежки, Улисса просто вечно что-нибудь сбивало, заставляя тратить на все лишние силы. А силы ему сейчас пригодятся. 
 Намертво заблокировав дверь, он скинул одежду и присел на небольшой диванчик, что был тут чуть ли не единственным предметом обстановки. Ставшая ненужной личина смятым комком силикоплоти полетела в угол. К черту все. 
 Вдох-выдох. Он и вправду слишком устал сегодня. 
 Мир угасал, сливаясь в одно бесцветное марево, сквозь которое вдруг проступили яркие острия звезд. Звезды – днем. Когда и солнца не видать. Улисс не сразу научился не бояться этого, оставаясь самим собой даже там, где никого и ничего уже не было. Где все становилось единым, безликим и единообразным. Где были только они – Соратники. 
 Ромул. 
 Я слушаю. 
 Я не могу принять решение. Мне нужно, чтобы ты помог. 
 Я слушаю. 
 Урбан погиб, его загнали в ловушку и обездвижили, потом он убил себя. 
 Да. 
 Что ты почувствовал в этот миг, мне нужна каждая деталь. 
 Я передам тебе все, что знаю. Но сперва расскажи мне о своих сомнениях. 
 Игра в игре. Утечка была, несомненно. Но к кому она ушла? Игроками являются Корпорации и неизвестный одиночка, который сумел справиться с Урбаном. Корпорации его могли нанять, но он мог играть и за себя. Корпорации могли симулировать нападение одиночки. И наконец, Корпорации могли симулировать симуляцию нападения одиночки, укрывая тем самым агента от наших глаз. Узловые моменты – был ли убийца один, зачем он снял пробы с тела Армаля – для отвода глаз, если это игра Корпораций, или для возможного прикрытия своих тылов, если это был наемник. Как-то произошло так, что трасса ухода Урбана от преследования была просчитана, причем так точно, что он не сумел противодействовать успешному перехвату и приказал себе умереть. И еще… 
 Говори. 
 Действительно ли было задание пытаться взять его живым, ждал ли наемник подкрепления или транспорта? Я еще не знакомился с результатами анализов, но скорее всего они дадут лишь уточняющие детали, не раскрывая главного. Мне нужно твое знание, Ромул. И… мне нужно будет поговорить с Армалем. 
 Он ничего не скажет. Мозг еще мог хранить ответы, но периферийная система… Я знаю, я пробовал говорить с Лилией, когда произошел тот несчастный случай. Она была чиста даже для меня. Ни единого образа. А на твой вопрос я попробую ответить, но… но окончательный вывод будет все-таки за тобой. Вся информация будет только у тебя в руках, помни об этом. 
 Благодарю, Ромул. 
 Не благодари раньше времени. Скажу тебе еще вот что – ваши операции действительно шли одновременно, но оба информационных пакета, что вы несли, не содержали по отдельности ничего такого, за что можно было бороться столь агрессивно. Им нужно было перехватить только один пакет, чтобы сорвать все, и они с задачей справились, но конечной целью, я теперь вижу, были именно вы. Точнее – целью был Урбан, ты был уязвимее, но прошел благополучно. Учитывая результат, такой план контроперации против нас говорит либо о том, что мы имеем дело с неизвестным Соратником-одиночкой, не знающим о Корпорации, или с координированным отпором сразу нескольких финансовых группировок с самой вершины Олимпа. 
 Либо… 
 Да, Улисс, либо и с тем, и с другим одновременно. Потому ты должен копать по всем направлениям. И накопать обязательно. Потому что это война. Если она объявлена нам даже одними «Эрикссоном» с «Джи-И», это уже требует такого жесткого ответа, на который мы только способны. «Сайриус» ждет на стапелях. Мы должны успеть доделать все дела здесь и сохранить достаточно сил, чтобы продолжить свою миссию после возвращения. 
 Да, Ромул. Я понял. Ты все-таки считаешь, что игр было несколько. 
 Считаю, что сплоченность возможной коалиции против нас будет расти, если вовремя не начать ей противодействовать. И одиночка тут – основной фигурант. Это может стать причиной срыва всех планов. Такой инструмент в их руках… У тебя нет времени в запасе, Улисс. А теперь прими, что почувствовал я. 
 Улисс не успел собраться – его захлестнул несущийся навстречу поток сырого воздуха, сбитые, захлестнувшие в полете крылья били его по лицу, не давая сориентироваться. Удар был ошеломителен, и теперь он отчаянно пытался вырулить на последнюю оставленную ему площадку… 
 Выстрел пришелся в грудь, выворачивая его тело вправо, навстречу второму. Его стремительно каменеющие мышцы еще пытались превратить беспомощное падение в контролируемый прыжок, когда он боком рухнул на бетон, превращая свой усиленный скелет в костяную кашу, сочащуюся пульсацией крови. Рядом кто-то был. Белая вспышка боли, и ничего не стало. 
 Улисс чуть не утратил контакт с Ромулом, боль словно была его собственной болью, казалось, будто это осколки его костей пробивают кожу, а мышцы каменеют, разбиваясь о мокрый бетон. Но последнее, что успел почувствовать в момент гибели Армаля Ромул, он все-таки заметил. 
 Армаль оставил на убийце метку. 
 Да, Улисс. И, похоже, убийца там был один. Все произошло точно по твоей реконструкции. Советую проверить лабораторные анализы, но скорее всего ты и в этом прав – деталей интриги место смерти нам не даст. Оно может лишь уточнить наши предположения. 
 Я все-таки хочу попробовать с ним поговорить. 
 Поговори. Ему от этого будет легче, поверь мне. Но не жди, что ты почувствуешь хоть что-то. 
 Я все-таки попробую. 
 Контакт прервался, оставалось лишь легкое чувство сопричастности, эмоциональная связь на грани небытия, которая никогда не обрывалась. Ромул был с ними, а они оставались Соратниками. 
 Прийти в себя и выйти было делом пары минут. Новая личина была прилажена уже как следует, ходить в ней придется весь день. Улисс был собран, мысли его не метались, хотя под ложечкой и поселилось чувство обреченности. Ромул самоустранился от смерти Армаля. Значит, все еще хуже, чем он думает. Судьба Корпорации важна для всех, но важнее Корпорации был «Сайриус», только он имел высший приоритет. А потому, если Улисс не справится с локальным кризисом, его подстраховывать будет некому. 
 Уже завертелась по всему миру машина Плана, и все силы отданы ему. Значит, рассчитывать можно только на себя, да еще на то, что в любую секунду тебе могут приказать забыть об Армале. И отправиться туда, где нужно будет затыкать очередную брешь в сложнейшем механизме, которым мог управлять только Ромул. 
 Лаборатория затерялась среди сотен таких же полулегальных, принадлежавших непонятно кому исследовательских бюро. В соседнем офисе могли пытаться строить мутные схемы игры на бирже, а могли рассчитывать и геном нового сорта пшеницы. И то, и другое было откровенно нелегально, и то, и другое пользовалось спросом на корпоративном рынке и на подпольщиков закрывали глаза, стараясь при возможности переманить сотрудников мелких фирм на корпоративные оклады. 
 В этой лаборатории что-то тоже исследовали, но только для виду, чтобы прикрыть закупку дорогостоящего оборудования. Улисса встретил тот «штабной», что руководил агентами на площадке, он стал теперь еще бледнее от усталости и неуверенности. Сказать ему было почти нечего. 
 – Токсин идентифицирован? 
 – Точную формулу мы узнаем еще не скоро, это довольно сложное соединение, пока есть только основные элементы. С механизмом его работы еще сложнее. Высокотехнологичная штука. Псевдобелок с механизмом деления. Макровирус. В обычной лаборатории такого не синтезировать, даже если засадить за работу наших спецов. 
 – Они хотели быть уверены в результате, раз в ход пошли секретные боевые реагенты? 
 – Да, скорость реакции на нервных окончаниях поразительная. Мышечная ткань блокируется специфическими восстановительными реакциями на сарколемме и базальной мембране. У обычного человека не было бы шансов. 
 – Обычный человек умер бы и от стольких переломов. Значит, он боролся? 
 – Да. Мы не обнаружили термических следов на осколках черепа. 
 – Зато обнаружили чрезмерное окисление. 
 – Как вы узнали? 
 – Догадался. Следы ионизации в пробах воздуха. Озон. Вот тебе и окисление. Так? Ладно. 
 
 Улисс потер виски, собираясь с мыслями. 
 – Баллистическую экспертизу ампул провести по полной программе. Мне нужен производитель. И еще – все агентурные сведения, в каких лабораториях ведутся исследования с подобными псевдобелками. Остальное оставьте, и так все понятно. 
 Нужно с этим быстро разобраться, очень быстро, как можно быстрее. И почему так себя ведет Ромул? Он должен был хоть на секунду оторваться от своих планов, ведь их так мало, так мало, и гибель каждого из них… Непонятно. Это кризис, черт побери, это кризис. 
 Мне нужно тело. 
 Он не произносил это вслух, но люди вокруг словно разом почувствовали незримый приказ. Комнаты опустели, даже освещение будто угасло, стало тусклым, едва намечая тени предметов. 
 На белом лабораторном столе лежал завернутый в серебристый кокон предмет. От него отчетливо веяло холодом, как от стылой мертвой железки, забытой кем-то на теплообменнике охладителя, впитавшей жуткий нездешний мороз и теперь отдающей его окружающему миру. 
 Армаль при жизни был теплым, почти домашним. Он был самым человечным из них, в нем почему-то осталась доброта и мягкость, которых Улисс себе позволить не мог. А теперь… вот так. Нужно было что-то сказать, пусть самому себе, пусть просто так, для очистки совести – последнего эмоционального императива, который Соратники ни при каких обстоятельствах не могли себе позволить утерять. Но слова не шли. Улисс вдруг ясно почувствовал, почему он должен раскопать это дело. Не ради Корпорации или успешного старта «Сайриуса», не ради смутного будущего, которое у человечества было и не было. Нет. 
 Он должен Армалю, его памяти, а еще он должен самому себе. Той полузабытой части своей души, что оставалась человеком, а не машиной для приведения в действие планов Ромула. Нужно найти убийц Армаля, принести их имена и спросить. Ромул не уклонится от встречи, не сможет. Он будет должен сам спеть похоронную песню всем тем, кто еще погибнет. 
 Улисс шагнул к телу, раздирая прочную скорлупу термостата. Ему нужно поговорить, поговорить с Армалем так, как не говорил с ним при жизни никто. 
 Армаль оставил на убийце метку. Нужно увидеть ее, почувствовать и не пропустить под сотней самых изощренных личин. Ромулу нужны ответы, он чужд личной мести. Но Улисс был воином, и ему нужен был взгляд врага. Последний. Для одного из них. Двоих. 
 Улисс очень долго был одинок. С убийцей их станет двое. Целый космос посреди сырого бетона городских высоток. Они. Да, они. Вместе, до конца. 
 
 Кора появилась в моей жизни неожиданно, в то тревожное время, когда начались мои неприятности. Утром я не знал, что еще выкинет очередной день, а на улице бушевала вышедшая из-под контроля природа. Мощные циклоны лета 2080 года проносились над Европой, вгрызаясь в глыбы мегаполиса, делая нашу жизнь все более невозможной. Снижение урожайности, инфляция официальной валюты – все кричало о том, что «спокойные семидесятые» заканчиваются. Кликуши Корпораций продолжали разрушать последние остатки государственного самоуправления, расслоение общества принимало такие формы, что люди буквально были готовы рвать друг другу глотки – не только в жилых многоквартирниках окраин, но и во внешне благополучных университетских городках. Но мне, шестнадцатилетнему, было не до разговоров о надвигающемся хаосе под пятой у Корпораций, и без того контролирующих все и вся – хотя в школе очень любили покричать на собраниях под присмотром учителей, я думал только об очередном приступе, заставшем меня по пути домой. Если бы я знал, в какой ад выльются эти первые позывы моего истинного естества. 
 Инстинкт, просыпающийся во мне, как во всяком загнанном звере, требовал найти точку приложения моих новообретенных сил, смысл собственной жизни. Я помогал матери, но она уже была так замкнута в себе, что едва отвечала на мои попытки установить с ней хоть какой-то контакт. Мартин тоже упорно держал меня на расстоянии, пресекая мои потуги поместить его образ на место погибшего отца. История четырехлетней давности никуда не делась, я ловил на себе его странные взгляды, но разговаривать со мной он не желал, избивая меня раз за разом в тренировочном зале. Пару раз это заканчивалось плохо, но один раз и я сумел его достать, так что Мартин два месяца ходил в шине, став с тех пор со мной осторожнее. 
 В последнее время он вообще стал куда-то так часто пропадать, и мне оставалось только гадать, что происходит. Никто из моих школьных приятелей или знакомых по занятиям у Мартина не был мне достаточно близок, а угловатые фигурки одноклассниц вообще вызывали во мне только настороженность, все они казались мне полными дурами, думающими только о дискотеках и палочке какой-нибудь в меру приятной курительной гадости. 
 Кажется, я уже вполне ощущал себя особью мужского пола, но осознание это лишь добавляло мне хлопот. Меня тянуло уцепиться хотя за кого-то в этой жизни, прорвать многолетний круг молчания, выговориться, но любая такая попытка натыкалась на грубую реальность – я никому не был нужен со своими проблемами, играть в любовь я не умел и не хотел, чужие же проблемы в нашем мире уже давно никому не были нужны. Я наблюдал в окружающем меня мире городских молодежных банд такие кошмарные примеры того, что у нас называлось «волочиться за юбкой», что я раз и навсегда решил, что все это – не для меня, по крайней мере здесь, в кварталах. Я видел девушку своей мечты другой, совсем другой, не в бесформенном комбинезоне, а в легком старомодном сарафане. Без этой чертовой палочки в зубах. С букетом цветов. 
 Хотя я уже почти и не помнил, что такое цветы. Или все-таки помнил? Я уж, верно, привык и к тому, что забыть хоть малейшую мелочь для меня – плод страшных усилий и ночных кошмаров. В любом случае я в свои шестнадцать лет ни разу не «пихался», вдвойне опасаясь неожиданного наступления кризиса, а нечастые посещения увеселительных мест выливались в тупое угрюмое подпирание стены. Оставалось молча тренироваться и зубрить все школьные предметы, которые по окончании могли бы мне помочь выбраться отсюда и увезти маму. 
 Кора появилась в моей жизни так неожиданно, что я растерялся. Ежедневная рутина – школа, тренировочный зал, сон – накрепко приучила меня к тому, что ничто вокруг меня не может измениться, разве что очередной шторм обрушит наш чертов квартал. А потому… тот день я помню, как вспышку, яркий свет, озаривший мое сумрачное бытие. 
 Она появилась в классе под конец урока естествознания, заменявшего нам, убогим, нормальную физику. Очередное, уже с самого утра заметно нетрезвое училище вещало нам что-то из-за кафедры, на которой были расставлены дрянные мониторы, изображавшие схему формирования тропического циклона. Я все это уже прочитал в методичках, так что теперь хмуро уставился в крышку стола и думал о своем. Вокруг меня блеяло козлиное сообщество моих сверстников, кто-то шипел и требовал тишины, но это были «умники» и на них никто не обращал внимания, особливо возмущающимся обещая намылить в перерыве шею. 
 Кору я почувствовал сразу. Мне уже приходилось ловить себя на том, что я людей узнаю за полквартала, безошибочно вычленяя знакомых в одинаковой толпе прохожих. Я мог различить шаги за стеной, хотя слышать их не мог. Я привык к собственным странностям, а потому уже давно ничему не удивлялся. Кору я заметил издали, чего ни разу не случалось со мной до того. С самого момента, как она шагнула на порог «социалки», у меня в голове словно вспыхнул сигнальный маяк. Я вел ее, как ведут на посадку тяжелые челноки, не выпуская ни на секунду. Я не знал, как она выглядит, не знал даже, что она – это «она», а не неведомый мне «он». Дыхание мое перехватило, я замер, отгородившись от мира, глядя на дверь, которая должна была отвориться секунду спустя, и во мне словно тикал механизм готовой взорваться пирогранаты. 
 Она вошла, сопровождаемая родителями – неприметными людьми самого обыкновенного вида и нашим завучем по средним классам. 
 – Ребята, вот ваша новая соученица, Кора Вайнштейн. Она с родителями переехала к нам в район, и теперь она будет учиться с вами. Кора, садись. 
 Как банально, сухие слова, хмыканье одноклассников, шепот девчонок. Для меня все было иначе. Я видел перед собой соляной столб, живой факел, прочие чудеса, плохо сочетаемые с реальностью. Я видел Кору. 
 А Кора смотрела прямо мне в глаза. Смотрела не отрываясь почти секунду. И лишь только потом прошла на свободное место в другом углу класса. Она меня увидела, улыбнулась – мне одному, ошибиться я не мог. 
 И потому сердце мое билось так, что было готово разбиться о грудную клетку. 
 Я много думал потом, годы и годы размышлений, завершившихся только в последние дни моего пребывания на Земле. Почувствовал ли я на самом деле нечто небывалое, невозможное – свет другого существа, окошко в иной мир, такой же яркий, как мой собственный, но иной, а потому красивый, новый, восхитительный. Было ли это лишь вспышкой юной влюбленности, или правда я вдруг почувствовал тогда существо, действительно близкое мне, метафизического двойника, о существовании которого не смел и мечтать? 
 Ее свет уже не ослеплял, он стал тихим, почти незаметным, будто я разом привык к его присутствию. Она существовала. И теперь ничто не могло помешать мне ее чувствовать, дышать с ней в такт, видеть ее. Сквозь стены. А потом и сквозь время. Во мне словно что-то разом завершилось. 
 Не помню, как закончился этот день. Я уткнулся носом в стол, отгородив сознание от окружающего мира, который мешал, уже тогда мешал моему счастью. Я чувствовал лишь эту тончайшую ниточку, что вела к ней, совершенно незнакомой мне юной девушке по имени Кора Вайнштейн, и этого мне было довольно. Обернулась ли она хоть раз? Мне хотелось мечтать о том, что да. Реальность не всегда важнее мечты. 
 За весь день меня ни разу не подняли отвечать урок, в перерывах меня не трогали соклассники – если я действительно того хотел, мое нежелание ни с кем разговаривать передавалось каждому вокруг. Полезный талант, он был одной из причин моего частого в последнее время затворничества наедине с тяжкими мыслями. Но теперь появилась Кора, и думать о себе мне уже не хотелось. Мне хотелось думать о ней. Не «кто она», «откуда она». А просто – о ней. 
 Занятия окончились, она ушла домой, но продолжала оставаться со мной. Если это любовь, о которой писали в глупых книжонках, то я был влюблен. Единственно – не спешил называть свое новое чувство по имени, по дороге домой просто смакуя ее запах, свет ее глаз, ее мягкий голос. Я не знал о ней ничего, и я знал о ней все. 
 Мать покормила меня, и я молча направился к себе. Спать, или делать вид. Не помню, какие радужные замки возводились и рушились в моих грезах в ту ночь, но наутро я поднялся с желанием как можно быстрее узнать о Коре побольше. 
 Сначала я хотел просто подойти к ней, но спохватился, подумав, что разукрашенная после очередной тренировки физиономия крепкого коротко стриженного парня в наше время – не самая верная причина возможной симпатии. Наша связь была едва ощутимой, это в первый миг она показалась ураганом, а теперь я испугался оборвать то единственное, что у меня было. Моя жизнь на глазах обретала смысл, рисковать я не имел права. 
 Мое обычное место в классе служило мне плацдармом. Из своего угла я наблюдал за ней, запоминая малейшие черточки ее едва сформировавшейся фигуры, рисунок недлинных рыжих локонов, едва касающихся плеч, профиль ее лица, с которого, казалось, мгновение назад слетела улыбка. Скоро я впитал в себя и этот голос – довольно низкий, бархатный, обволакивающий. Хотя говорила она редко. 
 Первые дни нашего заочного знакомства пролетели мгновением. Девчонки наши Коры сторонились, косо поглядывая и перешептываясь по коридорам. Троглодиты же мужского пола, видно, заметили мои хмурые взгляды и старались рядом с новенькой не показываться. Да она и сама не рвалась ни с кем завязывать знакомства, в перерывах молча глядя на грязные струи дождя, что лил за окном. В классе ее тоже было не видно и не слышно, учителя сперва пытались ее выспрашивать, но потом, натыкаясь на ее сухие ответы, спешили уделить внимание другим оболтусам. Скоро до Коры никому не стало никакого дела, общеобразовательную программу она знала хорошо, но и только. Она словно была где-то далеко. Как я, буквально считанные дни назад. 
 Меня это ее отчуждение касалось непосредственно – если не считать тот первый долгий взгляд, я словно бы для нее не существовал. 
 Кора меня не замечала, натыкаясь в дверях. В столовой мы всегда сидели в разных концах, но я и не расстраивался. Ее присутствия, существования, всего того, что я успел впитать из ее образа, мне было достаточно. Я не сделал и шага навстречу. Не показал виду. Ни разу. 
 Только наблюдал и запоминал. Словно подозревал что-то. Или к чему-то с самого начала готовился. 
 И чем больше я узнавал, выспрашивая и подслушивая, тем удивительнее мне казалась эта юная девушка, такая хрупкая, но казавшаяся такой недоступной. Родители переехали сюда из центра разраставшегося мегаполиса, оттуда, из поднебесных вершин, где жили совсем другие люди, и зачем понадобилось отдавать Кору в убогую нашу социалку – непонятно. Чем они занимались у нас, никому не было известно, как не было известно, на какую из Корпораций они работают. После того, самого первого раза, они уже не появлялись в социалке, даже не встречая Кору после занятий. 
 Вообще, даже в те относительно благополучные годы жилые районы были весьма неспокойным местом, и родители старались не отпускать своих детей одних, особенно дочерей. Все жили недалеко, и зайти после работы было несложно. Великовозрастные «дети» этой опекой очень тяготились, тем более что от встречи с уличной бандой никакие родители не защитят. Так что вечерами мои сверстники ходили по району шумными толпами, а некоторые уже и в открытую примыкали к тем самым бандам. Я всегда оставался один, даже возвращаясь домой с тренировки затемно, я больше надеялся, что от настоящей опасности я смогу ускользнуть, а мелочь меня и так знала уже очень хорошо, со многими я был шапочно знаком по социалке, и если надо, был готов проломить череп любому. Тем более было непонятно – почему Кора тоже ходит одна. На способную постоять за себя она не походила. 
 Спустя неделю я не выдержал испытания молчанием. Провожая Кору взглядом сквозь запотевшие стекла, я с тоской думал о том мгновении, когда ее ниточка вдруг растворится во мраке вслед за ее фигурой. Без нее я уже не мог, сам толком не понимая почему. Сделать первый шаг оказалось просто, я тенью проскользнул сквозь металлоискатели входа и поспешил за Корой. Я знал окрестности лучше нее, так что догнать – пара минут. 
 Что я делаю, зачем, я не пытался отдать себе отчета. Вопросы появятся потом. А пока я бегу. На ходу доставая из-за пазухи «железку». 
 Следуя за ней по пятам, обходя ее пешеходными эстакадами и поджидая в быстро густеющей тени многоквартирников, я продолжал чувствовать ту нить, что не могла оборваться – ей не мешали ни толпы вечерних прохожих, ни железобетон стен. Безошибочный маяк указывал мне на нее. Вот она, только протяни руку. Ее дыхание, легкая улыбка, что мелькала на ее лице, даже походка – девчоночья, вприпрыжку, что прорывалась сквозь сдержанный шаг, она будто была у меня перед глазами. Никогда до того я не чувствовал так другого человека, и потому продолжал неотрывно следовать за ней, начиная нервничать, едва упуская ее из виду. 
 Чувствует ли она мое присутствие, я не задумывался, как не думал тогда, отчего она так свободно, не оглядываясь, пересекает глухие переулки. Я вообще тогда старался меньше думать. Меня преследовало новое, острое до боли чувство. 
 В тот вечер мне удалось проводить ее, так и оставшись неузнанным, до самого дома. Тяжелая дверь грохнула о магнитные замки, я стоял под начинающимся затхлым дождем, закрыв глаза и провожая ее ввысь. Теперь я знал, где она живет. Свет в окне мигнул и загорелся ровным светом. Так началась моя детская игра в рыцарство. 
 Я почти забросил тренировки, неделями исчезая и потом опасаясь глядеть в глаза Мартину. Это было неправильно, и молчаливый упрек был заслуженным, но я ничего не мог с собой поделать. Каждый вечер я неотрывной тенью следовал за Корой, до малейших деталей изучив ее маршрут и теперь не нуждаясь даже в моем незримом путеводителе – я успевал обогнать ее на пару кварталов, выслеживая и высматривая подозрительных прохожих, группы подростков уголовного вида, случайно появившихся здесь опасных чужаков из других районов, отмечая закоулки, где не показывались полицейские патрули. 
 Я играл в ее телохранителя, не по рассказам зная, какие опасности могут поджидать юную девушку в серых джунглях мегаполиса. Я пестовал изо дня в день тоску и сладкую тяжесть под сердцем, а она продолжала меня не замечать. 
 В социалке мы едва встречались взглядами, я даже не глядел в ее сторону, легкой тени на стене было достаточно, чтобы оставить ее наедине со мной, только со мной. А вечерами, а часто и по утрам (я встречал ее у дверей чуть только светало) продолжалась затягивающаяся игра. Пока игры не закончились. 
 В тот вечер она не улыбалась, была необычно замкнута, так что даже я чувствовал ее внутреннее напряжение. Считайте это предчувствием, но именно в тот вечер я заметил в полуквартале впереди группу бритоголовых «братушек» славянского типа, изрядно набравшихся, с излюбленным оружием уличной драки – стальными прутьями под дешевыми плащами. Они были взвинчены, часто дышали, видать, напоролись на патруль и в спешке заскочили не в свой район. В обычный день к ним бы уже подскочили «буржуа» в клепаной брезентухе, и была бы драка. Но на этот раз поблизости оказался только незаметный я и Кора, которая, ускоряя шаг, шла прямо на них. Еще несколько минут, и она свернет за угол, оказавшись лицом к лицу с группой озверевших отморозков, жаждущих мести за свой недавний позор. Где ее обычная осмотрительность?! 
 Скрипнув зубами, я двинулся по узкой лестнице, что вела с эстакады вниз. Черт с ней, с осторожностью, эти сегодня получат свое. Железка под курткой тяжко ворочалась в чехле, порываясь вырваться наружу. Я был в ярости. 
 – Молодые, а ну рванули отсюда до своих башен. 
 – О, а это кто тут сифонит? Давно трубы не прочищали? 
 Самый старший из них – верзила под два метра, чуть скособоченный от неумелых попыток накачать мышечную массу, с почти рассосавшимся кровоподтеком на левой скуле, сделал шаг вперед, нависая надо мной вонючей кожаной горой. «Братушки» продолжали одеваться как их безумные деды, оставшиеся без собственной страны. Впрочем, где сейчас все былые страны Европы… 
 – Разговаривать сначала научись, бодрячок, не на зале ожидания высиживаешь. Что вы тут забыли в столь ранний час? 
 – Ты смотри, шавка картавая нам втирать будет. Братушки, он явно хочет неприятностей! 
 На шавку я не обижался, Европа большая, если бы не Корпорации, давно бы перегрызлись гетто на гетто. Нет, все-таки эти были не из банд. Так, крашеные. Сдвинутые синдромом упыри. У «братушек» всегда верховодили самые резкие и умные. Такому «вагоновожатому» только слизь в стоках чистить. Значит, нужно давить дальше. У этих башни давно посносило, а время поджимает. Кора. 
 – Не свисти, здесь наша стоянка. Хочешь с фрайвольком иметь дело? «Буржуа» вас быстро разгребут. Вы ж крашеные, вижу. Совсем сорвало? Если с железом притекли, вас отсюда вперед ногами вынесут, не ясно? 
 Они неожиданно в голос заржали. Я вслушивался в истеричные нотки, и мне становилось совсем не смешно. Они видели меня, но не слышали моих слов. Любая банда сначала попробует понять, кто ты есть. Даже вконец конченые палестинцы. Даже славяне. Находясь на чужой территории, сначала подумай, оно тебе надо? А потом подумай еще. 
 Первый бросок я все-таки пропустил. Жлоб загораживал от меня остальных, так что когда сверкнуло железо, я едва успел сдвинуться вправо, с ходу заезжая тому «плевком» – раскрытой ладонью сбоку под колено, так что его крутануло волчком, опрокидывая назад. Пока эта туша заваливалась, я, не поднимаясь, прямо у земли выхватил железку и успел послать в их сторону два из пяти драгоценных снарядов. Не зря. Что-то холодное успело коснуться меня в падении, с хрустом разрывая ткань куртки. 
 Впрочем, больше они ничего не успели сделать. Спустя секунду я уже стоял над грудой тел, надеюсь, живых. «Дивчины» их куда-то разом сгинули, едва заслышав свист вспарываемого воздуха и электрическое шкварчание от моих выстрелов. Ладно. 
 Я огляделся. Черт, убрать их отсюда не успею – Кора появится. Предстать перед ней вот так, в крови, над этими уродами… Да и на видном месте больше шансов, что их подберет соцпатруль – идиотов еще можно было спасти, я свою силу знал – сами очухаются не все. 
 Я вдохнул и как мог быстро (раненое плечо саднило ужасно) убрался на ближайшую эстакаду, откуда было удобно наблюдать за проходными. Дешевенький мой ай-би прошелестел бестелесным голосом «ответьте после сигнала», я быстро проговорил координаты и вырубил связь. Если надо – вычислят, кто звонил. Но меня заподозрить трудно, да и кому это надо. Дела между бандами. Нужно больше патрулей на улицах, они разберутся с каждым. Никому нет дела, что творится в дебрях дешевых многоквартирников южной окраины. 
 Кора показалась из-за угла, словно тень на старом кладбище. Она шла, пригнув голову, чуть не дрожа, обхватив руками плечи, судорожно оглядываясь по сторонам. Она знала, что здесь случилось. Нет, не знала. Чувствовала. Только чувствовала. И потому была в панике. 
 Я затаился в своем укрытии, пытаясь сообразить – что же дальше. Я еще никогда не убивал. И теперь эти гулкие шаги Коры, эта оглушительная тишина, хоть бы вой сирен, крики случайных прохожих… Я был прав, конечно, они сами напали, да и Кора могла от них пострадать. Глядя на то, как ее шаги замедляются возле места моего преступления, я ощущал себя последней сволочью, совершавшей поступок, которому нет прощения. Но вину чувствовал не перед ними, не перед собой. Перед ней. 
 Кора остановилась, неотрывно глядя на расплывшееся по бетону кровавое пятно, в неверном свете казавшееся почти черным. Оглянулась и вдруг посмотрела точно в мою сторону. На ее лице была растерянность. 
 Я не встал, я не позвал ее, я не попытался объяснить. Она отвернулась и пошла вперед, все ускоряя шаг и поминутно оглядываясь. 
 Спустя какие-то мгновения она уже исчезла из виду. А я так и остался лежать там, скорченный, ощущая лишь пустоту на сердце и дергающую боль в предплечье. 
 Не помню, как добрался домой. Сумел пробраться в ванную, не привлекая внимания матери, промыл рану, засыпал ее желтой дрянью из аптечки, перевязал, затянув узел зубами. 
 На следующий день я встал с чугунной головой, воспоминаниями о каких-то кошмарах, что преследовали меня всю ночь, но с твердой решимостью поговорить сегодня с Корой. Попытаться ей что-то объяснить, раскрыться перед ней, сказать, чтобы не боялась. 
 Но на занятиях ее не было, никто ничего не знал, только к вечеру прошел слух, что она слегла от какой-то хвори, а девчонки тут же начали тупо шутить, что когда лишают девственности в столь позднем возрасте, могут быть большие проблемы с самочувствием. Это если опустить гнусные словосочетания, которые они использовали на самом деле. Я скрежетал зубами, но молчал. Хотя одного моего взгляда было бы достаточно, чтобы это стадо угомонилось. Каждую из них я хотя бы раз провожал домой, «а то родня уехала, страшно же вечером». Все без исключения, включая самых страшненьких и, по обыкновению, самых застенчивых, предлагали мне остаться переночевать у них. Мне было противно об этом вспоминать, я всегда отказывался. Мне было известно, они за спиной у меня шушукаются вволю, не стесняясь в выражениях на мой счет, но мне было все равно. А вот когда судачить начали о Коре… 
 Как мне достало сил все это вытерпеть, не знаю. Вечером я бился в спарринг-зоне так, словно хотел забыться в этом бесконечном мелькании рук и ног. Никто у меня ничего не стал спрашивать, Мартин тоже. Даже моя свежая повязка, расплывающаяся алым пятном, словно осталась незамеченной. Я вернулся домой усталый, как черт, но зато почти забыл вспоминать и о тех парнях, и о Коре, и о своей любви, которую я теперь наконец осмеливался называть любовью. 
 Кора появилась в социалке спустя три долгих дня. Она казалась такой же, как прежде, ничуть не более отстраненной, она так же не обращала на меня и остальных внимания, так же молча обедала в обжираловке за пустым столиком, но ее взгляд в подслеповатые окна уже был не таким отрешенным. Я чувствовал порчу в том соке жизни, что струился от нее ко мне еще вчера. И чувствовал в том свою необъяснимую вину. 
 Вечером я снова, не улучив времени для разговора по душам, отправился вслед за ней. 
 Она больше не оглядывалась судорожно по сторонам, ее шаги камертоном стучали по плитам покрытия, но что-то изменилось. Я продолжал чувствовать ее страх, направленный вовне, во враждебную ей среду, которую она ненавидела сегодня всей душой. А еще, она знала, что я иду за ней, и, не понимая моих мотивов, считала меня частью этой среды. 
 Я тенью двигался по пыльным городским лабиринтам, стараясь держать ее на самой грани собственных чувств, до предела натягивая связывающую нас нить, и никак не мог разобраться. В ней, в себе. В нас. 
 В классе она смотрела сквозь меня, ни жестом, ни дрожанием ресниц не выделяя меня из серой толпы наших сверстников. Здесь же, на улице, я для нее существовал – призраком в подступающей ночи, убийцей, кружащим вокруг нее, таящейся тенью, что играла со своей будущей жертвой. 
 Еще вчера «братушки» ничуть не пугали Кору. Сегодня же я занял их место, даже хуже. Почему? За что?! 
 Так пугает неизвестность. Значит, нужно суметь раскрыться перед ней, сделать так, чтобы она забыла придуманный образ бездушной машины убийства. Она смотрела на меня тогда, в первый миг нашей встречи, и смотрела без сегодняшнего отвращения. Нужно вернуть тот день. 
 Я еще несколько дней провожал ее до дома, не вмешиваясь, только наблюдая, как она точно обходит группы поздних прохожих, подозрительные подворотни и мосты. Она лучше меня знала, как не попадать в неприятности. А я был идиотом тогда, нарвавшись на «братушек». 
 Но ведь я прожил здесь всю сознательную жизнь, а вот откуда такая прыть у нее, дочери «белоручек» из центра? Чем дальше, тем больше я задумывался о том, что у нас с ней гораздо больше общего, чем могло показаться с первого взгляда. Перед глазами поднимались мерцающие колонки цифр, которые вдруг сами собой складывались в образы и звуки. Выли сирены, неслись на перегретых подвесках спасательные глайдеры. Я отгонял этот преследующий меня из ночи в ночь кошмар, но он снова возвращался. 
 Кора тоже жила в мире несуществующего. Делающего опасности этого мира несущественным элементом бытия. И потому я оставил Кору, более не провожал ее. И только едва ощутимая ресничка ее дыхания грела мне сердце сквозь окружающий бездушный железобетон. 
 Прошел месяц, и не один. Тянулись тоскливые осенние дожди. Кора успокоилась. Я больше не чувствовал ее страха, она снова безмятежно глядела в окно, а я пытался делать вид, что увлечен темой очередного урока. 
 Тот взгляд я почувствовал, не поднимая головы от терминала. Кора смотрела на меня, словно вдруг заметив. На ее губах не было той улыбки, о которой я мечтал все эти долгие недели, но она больше и не хмурилась. 
 Мое тело застыло каменной глыбой, пальцы вцепились в заскрежетавший от натуги пластик, сердце остановилось, пропуская такт. Я боялся оборвать, спугнуть это прикосновение. Кора, хорошая моя. Дождись перерыва, дай мне подойти, объяснить тебе… 
 Зуммер прошипел коротнувшим фидером. Я чуть не подскочил – нервы были напряжены до предела. Вот так, спокойнее, еще спокойнее, а теперь встань и подойди. 
 Шаг дался мне с невероятным трудом, я словно разом разучился ходить. Второй был легче, но пот полился с меня градом. Не сорваться, не побежать… 
 – Кора, мне нужно тебе что-то сказать… 
 – Чего надо? 
 Я приходил в себя слишком медленно, чтобы сразу понять – меня встретил тот же отрешенный, глядящий сквозь меня взгляд чужого человека, которому ты ничуть не интересен. Этот взгляд сквозь ничто предназначался мне, только мне. Но Кора меня опять не узнала, не поняла. 
 Побитой крысой я отполз к себе на место, более не чувствуя ничего, кроме опустошения. Остатку дня было суждено тянуться бесконечно. 
 Сходя с ума от бесконечных раздумий я в перерывах против обыкновения ввязывался в какие-то споры, потом вдруг понял, что разговариваю с какими-то полузнакомыми личностями годом старше о вечернем походе «в залы», и причем я чуть не выступаю этого дела зачинателем. 
 Первая бутылка «энергайзера» появилась в моей руке еще до конца занятий. Мне уже было все равно, что там творится вокруг. Социалка покачнулась раз, другой, да понеслась кругом, увлекая за собой и меня самого. 
 Мы шли, мокрые от дождя, со мной была какая-то девица, феечка из тех, что считались у нас самыми смазливыми, остальную толпу заметно пригудевшей молодежи я разбирал по лицам уже с большим трудом. 
 В залах, как положено, вовсю надрывалась музыка, отдаваясь под сердцем мелкой дрожью. Басовые ноты вышибали из груди воздух, а высокие заставляли скрежетать зубы. Но нас интересовали прежде всего не танцы, а игры. Огромное помещение было разобрано на сектора, в которых вспыхивали и пропадали фантомы. Грохотали выстрелы, ревели двигатели, раздавались шлепки мяса о мясо. 
 Зрители улюлюкали, я пил. 
 Не помню что. Кажется, много. Кажется, разное. Что продавали малолеткам вроде меня. А что не продавали мне – приволакивали ребята постарше. У меня оказалось с собой прилично денег, и было все равно, что там со мной станет завтра. 
 Кажется, я полез в какую-то стрелялку, но когда мне пришло в голову треснуть появившегося в секторе охранника увесистым манипулятором, меня еле утихомирили. Хорошо хоть, хватило ума остыть. Кажется, администрацию увещевали, и они ушли, оставив здравую мысль выкинуть меня отсюда к чертовой матери. 
 Потом меня потащили танцевать, я прыгал и дергался как все, уже почти ничего не слыша и не видя вокруг себя. Кажется, уже было поздно. Или рано. Что думает обо мне мать, я не представлял. Свой ай-би я посеял где-то еще в начале всего веселья. 
 Помню лишь, мне неожиданно захотелось умыться. Развернувшись, я напролом поперся в ближайший санузел, не обращая внимания на крики тех, кому я наступал на ноги. Кажется, я уже начинал отрубаться. 
 В кабинке была раковина, унитаз и еще какие-то мелочи. Все, что нужно уставшему человеку. Я уже собирался сунуть голову под ледяную струю, когда услышал щелчок забытого замка и чьи-то руки на своих плечах. Это была та, что увязалась за мной. Феечка. 
 Она заявилась сюда с ясно различимыми намерениями. И я к своему удивлению почувствовал, что мое естество тоже вполне готово к такому развитию событий. Ладони разом оказались у нее под майкой, промокшей насквозь, надетой на голое тело. Все получилось сумбурно, неловко, но мне уже не нужны были ни размышления, ни оправдания. Я мстил сам себе, мстил Коре, мстил этой безмозглой девчонке за то, что мир вокруг таков, каков он есть. У нее получалось лучше меня, зато на моей стороне была сила. Ее спина раз за разом билась о закрытую дверь, а забытые в ботинках ступни неприятно ударялись мне в ягодицы. Первое судорожное движение у нее внутри далось мне с резкой болью, не помог и застывший скользкой пленкой гель-презерватив, но затем все пошло проще. Я даже почувствовал нечто вроде далекого и тусклого удовольствия, когда ее грудь в последний раз ткнулась в меня влажным и холодным. 
 Не помню, как ее звали. Многое помню, а этого вспомнить не могу. 
 Явившись домой под утро, я полчаса под крики матери проторчал в туалете, очищая желудок до последней горькой капли мерзкой бурой гадости. А потом завалился спать. 
 Я не чувствовал тогда ничего, кроме опустошения. Но мыслей в голове уже не было, и это приносило некоторое облегчение. 
 Это была пятница, нет, уже суббота. Хорошо. Можно было не выходить из комнаты хоть все два дня. 
 Я ощущал лицом влажную холодную подушку и не думал больше ни о чем. Было горько, но эта горечь была как от лекарства. От того, чем не переболеть, нужно было придумывать другие средства. 
 
 Траектория до шестого ряда стабильная. Двигатели выведены на импульсный режим корректировки. Продолжаю мониторинг. Выход к ЗВ расчетный. 
 Черная туша транспорта волокла за собой с небес паутину бессмысленного эфирного бормотания, больше похожего на шелест крыльев ночных насекомых. В этом звуковом мороке могло послышаться что угодно – сдержанная мощь странника из глубин необъятной вселенской тьмы, сокрытая угроза всему живому и неживому, что захотело бы стать на пути громоздкого, но оттого еще более страшного космического модуля. Нельзя было расслышать в этом хрусте и попискивании одного – толики эмоций, присущих всем разумным существам, миллиграмма гармонии, ненужной там, где все было подчинено раз и навсегда обретенной цели. Черная точка, пропарывающая пространство на границе чувствительности помертвевших гравископов, была предназначена для убийства тех, кто не был подобен ей, для транспортировки сквозь бездну того, что могло воспроизводить такие же чудовища, оснащать их броней, оружием возмездия и атаки, топливом для активаторов энергетических установок ходовых гравитационных ловушек, и теплом – для тех участков сложнейших энергетических цепей, что, сдав вахту, должны были остаться в рабочем состоянии, не вымерзнув на черном космическом льду. То тепло, что мы ассоциируем с биологической жизнью, кораблю было неведомо и чуждо. В нем бушевали совсем другие энергии, несовместимые с хрупкой биологической субстанцией. Если транспорт и содержал в своем чреве нечто столь подверженное порче, он предпочитал видеть его замершим в неподвижности за жесткими ребрами транспортных капсул. Впрочем, для него особо тонкие кристаллы поддержания жизнедеятельности его собственной интеллектуальной начинки ничем не отличались от штамма специально выращенного вируса. Груз и есть груз. 
 Прощупали орбитальную группировку. Траектория – с полярного сектора орбитали ЗСМ, выход на первичный виток с допусками до сотой радиана. Продолжается подготовка к раскрытию боевых шлюзов. 
 Для системы обнаружения транспорта остальная вселенная существовала лишь в виде маневровых схем полетного задания, вывернутых относительно реальности физического пространства – инерция корабля замещалась искажениями гравигенных воронок двигателей, внешние силы закладывались в те же формулы, делая корабль истинным, законченным солипсистом. Черная громада помещалась в сердце бытия, вокруг нее вращались звезды и планеты, другие корабли выписывали по ее воле немыслимые петли, уносясь вдаль, едва приблизившись. Все многообразие космоса для расчетных модулей транспорта оставалось лишь искажениями, случайным фактором в стройной картине очередного поворота-перемещения бытия вокруг корабельной рубки. Для них не голубая с золотом планета притянула космическое судно, а сам корабль, обретя немыслимую власть над реальностью, выдернул каменный шар из темноты небытия, закружил, поворачивая к себе то одним боком, то другим, избороздив его гладкую поверхность серебристыми нитями прозрачной кисеи – мельтешащей мошкары спутников. Транспорт не привык к соседству, оно вызывало в нем чувство неуверенности – он знал, что не всегда может управлять другими кораблями, что у них хватит и своей воли, чтобы суметь нанести ему опасные повреждения. Поэтому он в таких случаях всегда призывал на помощь своих миньонов, верных помощников, которые могли чинить его толстую шкуру, делать его зрение еще более острым, а источники энергии – почти безграничными. Клубящееся облако мерцающих искр с коротким вздохом шлюзов вырвалось наружу, расширяющимся вихрем накрывая транспорт. 
 Стабилизация витка, выход на стационарную орбиту завершен. Начато раскрытие брони. Вторичная группировка приступила к работе. Сенсоры активированы, идет установка атмосферного канала. 
 Планета под брюхом колосса тоже была потенциальным источником опасности, нужно было прислушаться к ее шепоту, разорвать сенсорами покровы ее газовой оболочки, плотно укутанной в кокон магнитосферы. Сквозь завихрения стихий было сложно что-то разобрать, но эта задача казалась кораблю интересной, она была достойна его могучего интеллекта. Спустя мгновения радужный шар начал исчерчиваться картой коммуникаций, промышленных центров, энергетических установок и ярких искр систем связи и дальнего обнаружения. Изо всех сил планета осыпала транспорт градом сигналов, но ему не было никакого дела до этого малоинформативного шума. Ему нужно было лишь вычислить степень опасности и возможности ее скорейшего пресечения. Оценив обороноспособность орбитальной группировки как слабую, его сенсоры пристально вглядывались в каменное нутро чуждого ему мира, готовясь в случае необходимости максимально эффективно подавить огневые точки потенциального противника. Он предпочитал быть самым сильным бойцом в собственном узком мирке, жизнь же, сокрытая под чужими бронепанцирями или еще более жалкое ее биологическое подобие транспорт интересовала лишь в качестве еще одного элемента в расчетах. Элемента уравнения, которым нельзя пренебречь, но которое можно устранить одним мощным залпом орудий. 
 Молчание в эфире! На вызовы не отвечать, пока не установится канал. Их расчетные мощности лучше наших, проверку надежности кодов будем устраивать в другое время. Они сейчас тоже прощупывают пространство, так что будем ждать. 
 Чужой след удалось обнаружить не сразу. Слишком много времени прошло, тонкий ионный выхлоп большей частью втянулся в ловушку ионосферы, а далекое эхо гравиприводов кануло в пространство, не найдя резонатора в виде достаточно крупных небесных тел, чтобы выдать свое присутствие вторичной вибрацией. Выдала его атмосфера, прочерченная наискось плазменной палицей чужеродного тела. Стройная картина циклонов, облачных фронтов и прозрачных, наполненных светом окон в туманной дымке. Узор был изломан, пропитан сотнями тонн выгоревшей брони, так что даже без километровой борозды в золотом песке побережья можно было легко восстановить время прохода сквозь атмосферу, точные параметры орбиты в перигее, тоннаж потерпевшего крушение космического модуля и остаток мощности, потраченной им на торможение. В том, что это была именно авария, интеллект корабля не сомневался. С таким грохотом входить в стратосферу позволяли себе лишь шальные астероиды, смертоносные гости из дальнего космоса. Судя по оценкам массы, аварийный корабль вообще был слишком велик, чтобы покидать комфортные глубины вечной пустоты. 
 Канал стабильный, сто сорок километров, дуга в магнитосфере до пяти сотых радиана, мощность считаю достаточной. Пробуйте связь. 
 Серебристое сияние окутало корму стабилизированного в «воздетом» положении гиганта – между ним и поверхностью планеты переливался канал, который, изгибаясь, прошивал атмосферу, выходя к самой поверхности – как раз над обширной пустынной областью поблизости от самого крупного на планете промышленного центра. Чужое вторгалось в пределы мира, привыкшего жить в одиночестве, и делало это так привычно и размеренно, словно пожелания местных жителей его и вовсе не трогали. Впрочем, так оно и было. 
 На планете пока властителей космического транспорта интересовало лишь одно – судьба инопланетного обломка. В точности модельных построений нужно было убедиться как можно скорее. Дрогнув всем телом, громада выпустила из своего чрева остроносое существо, похожее на километровую кристаллическую иглу, какие встречаются в вихревых границах ЗВ крупных звезд, что втягивали в себя постепенно кристаллизующийся металлический газ, распыленный в пространстве многих кубических парсеков. Игла грациозно обошла суматоху вторичного флота, который все суетился вокруг атмосферного канала, потом ускорилась и ловко нырнула в толщу атмосферной линзы, сходя со стационарной орбиты своего носителя, поддерживаемой мощностью бортовых воронок. Челнок ждала поверхность, со своими красотами и опасностями. 
 Имайн, принимайте корабль. На орбите вахтовый боевой транспорт «Лисайя Горн 35» бортовой номер 45 255 116 Пространственных Сил Союза, порт приписки «Инестрав-Второй». Приносим извинения за молчание – в атмосфере были обнаружены следы посещения вражеским космолетом, опасность раскрытия кодов слишком велика, чтобы рисковать ради нескольких часов ожидания. На ваш запрос сообщаем, гость является частью небольшого скопления, обнаруженного и уничтоженного Третьим Крылом в окрестностях этого подсектора Галактики. Нам поручено обеспечить безопасность Имайна от возможных вторжений разрозненных сил противника, при необходимости занимая оборону и пытаясь продержаться до подхода ударной группировки, что дежурит сейчас в направлении Канала. Кроме того, полетное задание включает обычный список мероприятий – заправка, произведение рекрутского набора, переподготовка и ротация планетарного гарнизона, переоснащение активных оборонительных комплексов. Встречайте нас на грунте. 
 Миджер сидел, скорчившись, на подвернувшейся садовой скамейке и дрожал. Напряжение, каменное, черное напряжение последних часов никак не хотело отпускать, мотая перед глазами огненным клеймом отпечатавшиеся в памяти образы. Огненный прочерк поперек неба, тревожный сигнал информера, срочные и бессмысленные сборы, а потом… Черная туша того, что не могло оказаться своим кораблем, в абсолютном молчании наплывала на чаши радаров дальнего обзора. Вся планета в страхе замерла перед этим зловещим образом. Целыми семьями собравшись у проекторов, взявшись за руки, утешая слабых, они могли опереться друг о друга. Миджер, как и другие курсанты, был подключен к инфоканалам по цепи активированного нейроконтура. А потому мог никуда не идти – все выяснилось бы само собой. На первых же кадрах трансляции обнаруженного в глубоком космосе отправляться домой расхотелось напрочь. Миджер вяло выслушал приказ сержанта, что до поступления других приказов он свободен, кивнул, отошел на пару шагов в сторонку и рухнул на что пришлось. 
 Страшно? Было ли ему страшно? Нет, это было совсем иное чувство. Всепожирающая волна опустошила его, продирая насквозь своей черной коростой. Миджеру хватало сил лишь смотреть немигающими глазами на эти немые образы, на гаснущие одна за другой звезды, на серебристый шлейф радиоэха в кильвакууме. На Имайне не нашлось ни человека, ни машины, что осмелились бы нарушить эту траурную трансляцию своим комментарием. Все и так понимали, что происходит, и по кому этот траур. Планета замерла, все думали только об этом, переживая свои последние мирные часы. А бой с врагом, который начнется, подойди он ближе, в живых останутся немногие. 
 Возможно, кто-то верил, что этот корабль-призрак принадлежит человеческому флоту, возможно, таких была почти вся планета, от их мнения ничего не зависело. Можно сто раз задаваться вопросами, отчего молчит корабль, ответа не было. А потому Миджер предпочитал не думать о возможном спасении. Он думал о смерти. 
 Что необычного. Корабль-разведчик приземлился неудачно, но сумел дать сигнал, оставив невредимой часть своего технического и боевого арсенала. За ним из черноты небытия показался головной корабль. Рейдеры врага нельзя было по контуру обводов отличить от любого другого небесного тела. Бесформенная глыба двигалась по вынужденной с такой грациозностью, будто знала, что противостоять тут ей не станут… или не смогут. Миджер всхлипнул, до крови закусывая пальцы. Ему было противно за себя, ему было противно за других. Корабль заговорил, засверкал в атмосфере столб фосфоресцирующего пламени. А ничего как бы не изменилось. Человек, задумавший умереть, не может так просто отказаться от своих замыслов. Ликования не было. Не было даже злости на столь долгое молчание, за черную эту апатию, что пропитала мозг за последние часы, так что никакие нейроконтуры не могли справиться со стремительно входящим в ступор сознанием. 
 Миджер из всей гаммы человеческих чувств и эмоций ощущал сейчас лишь лютую усталость и подспудное недоумение. Его обманула реальность, его обманул он сам. Со своими страхами и проклятиями небесам. 
 Шлюпку он заметил не сразу. 
 Огненная спираль вилась в небе, расчерчивая редкие вечерние облака сетью кровавых морщин. Килевые вихри конденсировали влагу, отражая в своей сложной вязи гаснущие лучи заходящего солнца. Но казалось, что это древние химические сопла никак не погасят свой гнев, продолжая пылать неутоленной яростью. 
 Миджер стоял, не помня, когда вскочил на ноги, запрокинув голову, сощурясь на закат. Спираль вилась и вилась, завораживая. 
 Центральная точка сложной системы огней словно совершала ритуальный танец – перемещалась по темнеющему небу, описывая то круги, то ломаные линии, ныряя и снова возносясь в атмосфере. Эта пляска продолжалась, даже когда от шлюпки начали гроздьями отделяться мерцающие пентаграммы звеньев дочерних флайеров и ломаные цепочки автоматических зондов. По небу проносились вспышки, время от времени до слуха Миджера доносился отдаленный гул, иногда оживал коммуникационный канал – операторы наземных станций пытались понять, что происходит. Ясно было одно – отделившаяся от основного канала, что сиял голубой искрой на юге, шлюпка искала следы пришельца, разворачивая взамен утраченной и далеко не совершенной гарнизонной, собственную сеть мобильных сканеров. Подвижный клубок словно жаждал отследить в воздухе путь каждой пылинки, каждого чуждого стального запаха. И судя по все более неуверенным движениям, в этом бессмысленном деле не сильно преуспел. 
 И снова в канале заскрежетал-заискрился грубый, лаконичный речитатив языка отцов. Но на этот раз он проносился с такой быстротой и невнятностью, будто говорящий ничуть не заботился о том, был ли он понят. Миджер улавливал отдельные корни, но в целом отрывистая фраза оставила после себя лишь ощущение раздражения и тревоги. 
 Повторять сообщение говоривший тоже не стал. Шлюпка замерла, поочередно всасывая в себя россыпь миньонов. Замерла и ринулась вниз, казалось, прямо на Миджера. 
 Рекрутам собраться на плацу возле посадочной. Резервистам оставаться по своим местам в полной готовности. 
 Конечно. Если будут еще приказы, о них сообщат в последний момент. Выполняй, солдат. 
 Миджер оглядывался вокруг и не видел следов войны. Война была только в небе – падающая звезда желаний. И в его голове, пульсирующей от неаккомодированных нейроконтуров. 
 Но поверить в реальность этой войны было просто. Еще не прошедший окончательно лютый страх, что бился в нем мгновения назад. От него нельзя было отмахнуться, он навсегда оставил в Миджере отпечаток чего-то отвратительного, почти физически ощутимого. 
 Снова бег, на этот раз вязкий – стонущие мышцы не могли больше угнаться за скоростью его реакций, точностью его нового вестибулярного аппарата. Однако шлюпка в небе, постепенно обрастающая подробностями, но все равно бесшумная, далекая, толкала Миджера вперед. Бежать, пусть не от, а к самому эпицентру глубоко ненавистных и непонятных для него событий, но – бежать. 
 Странным был этот звук, что возник вдруг в остывающем влажном воздухе, пропитанном страхом. Это был не ожидаемый могучий рев. Нет, он был почти неразличим, и даже листья на деревьях шелестели громче. Но проникал он до самых костей, заставляя стонать зубы и биться внутри какую-то потаенную жилку. Звук все нарастал, переходя в гладкий, почти бархатный рокот, но каждый фронт этой всесокрушающей волны резал отточенным лезвием. Поперек. Пополам. По живому. 
 Утирая взмокший лоб, Миджер с разбегу влетел в шеренгу собравшихся на плацу. На всех лицах было написано то же – бледные сжатые, закушенные губы, выпученные глаза, раздувающиеся ноздри. Едва сдерживая рвущееся наружу дыхание, Миджер стал крайним, пытаясь стать по возможности ровно. Делал он это скорее по привычке, нежели по необходимости подчиняться суровым взглядам сержантов – те сгрудились на краю плаца, ничуть не интересуясь выправкой своих согнутых в дугу страшным звуковым приливом рекрутов. Они смотрели только туда, где рос, надвигался хищный клин носовых отсеков шлюпки. Уже был ясно виден вырост мостика, по бокам и позади которого располагались пусковые шлюзы, едва обозначенные сквозь прозрачную пластиброню внутренней аварийной подсветкой. Смешанное назначение шлюпки придавало ей необычные для полноценного космического судна обтекаемые очертания, так что казалось, на тебя полным ходом идет океанский левиафан из детских сказок. 
 Идет, косо вознеся в черное небо грузную корму, нижней кромкой опустившейся «челюсти» обжирая верхушки неостриженных деревьев. Здесь редко совершали посадку даже более мелкие корабли. 
 Кто-то со стоном упал, теряя сознание от раздирающего внутренности рокота. Миджер тоже неожиданно для себя осознал, что уже не стоит, воздев голову к небу, а дрожит на корточках, силясь избавить желудок от отсутствующего там обеда. И тут же шлюпка смолкла, гася генераторы. 
 Глотая мутные слезы, Миджер встал, помогая подняться кому-то еще. 
 Сержанты остались стоять на ногах. Кажется, они присутствовали при подобном далеко не впервые. 
 – Равняйсь!.. Смирно!!! 
 Они изобразили строй, как смогли. От остатков их чести это был последний кусок. И его они тоже выложили на землю перед пришельцами из космоса, того самого, где жили их страхи и мечты. 
 Неподвижная поверхность широкого «носа», вытянутого в их направлении, неожиданно дрогнула, распускаясь одним слитым движением. Сквозь гибкие, скользящие друг по другу жвалы чудовища вдруг стало отчетливо видно, что он даже не опирается о сверкающий полимерный круг, служивший ему ориентиром при посадке. Шлюпка висела в полуметре от грунта, воздев все свои тысячи тонн под головокружительным углом к горизонту. Яркий круг на земле неспешно заслонила сужающаяся полоса светлого металла, выдвинутая своеобразным пандусом. Касание грунта произошло так нежно, что Миджер даже своими усиленными чувствами ничего не ощутил. Это был словно поцелуй. Шлюпка не стала осквернять планету своим грубым присутствием. 
 Чего нельзя было сказать о ее обитателях. 
 В недрах разверзающейся шире и шире пасти что-то зашевелилось. С трудом отходя от пережитого шока, Миджер до самого предела, до белых мельтешащих квадратов «вывернул» свое зрение в ночной режим. Там правда кто-то был. Не человек, нет. В узком проеме тамбур-лифта между ребристыми ячейками контейнеров ждало что-то, больше напоминающее паука, вставшего в атакующую позицию, растопырив тонкие гибкие ноги навстречу ворвавшемуся через проем люка влажному вечернему воздуху. Бесформенный пучок конечностей стоял неподвижно, чего-то ждал. Раздался едва слышный свист компрессоров, выравнивающих давление, и этих стало уже двое. Секунду они неподвижно стояли в узком проходе, а потом вдруг, как по команде, ринулись вперед. От боли в напряженных глазах Миджер вскрикнул: серебристые доспехи вспыхнули в непроглядной темноте, стоило им попасть в освещенное пространство. 
 С резким свистом то, что казалось конечностями гигантского насекомого, перелетало с места на место, вцепляясь в скобы и ребра броневой обшивки, чтобы спустя мгновение снова пропороть непривычно густой для него воздух и снова примерить на весу новую опору. Плети поясных манипуляторов буквально вынесли своих операторов на твердую поверхность плаца. 
 Это были люди, обычные люди, только затянутые в гибкую броню, переливающуюся всеми цветами радуги. Головы их казались продолжением туловища, плотно прижатые подбородком к груди, шеи же их были такими короткими и толстыми, что больше походили на продолжение спинного горба, где размещались системы обеспечения и энергоблоки. 
 Зачем на них эта нарочитая броня? Разве что оружия не видно. На курсах им показывали схемы сцепки гермокостюма и манипуляторов для работы в пространстве, они могли с успехом использоваться как при полетном ремонте, так и при обороне кораблей в плотном бою, особенно при сбое в первичных системах. Такая техника могла спасти от резких перепадов давления и температур и помогала передвигаться при сложных сторонних усилиях, какие бывали при обрушении гравитационной воронки. Но зачем, тьма вас подери, пользоваться ими здесь, на поверхности! 
 Безглазые морды водили слева направо, словно издеваясь над собравшимися. Детекторы движения и широкоугольные фотодатчики в сочленениях «лап» давали более чем достаточную информацию об окружающем мире. Миджер вдруг подумал, что без этих костюмов штурмовики должны были чувствовать себя ущербными и неуклюжими. Но какое ему дело до мыслей и чувств этих… нелюдей. Назвать человеческим существом этот странный механизм было сложно. 
 Не обращая ни на кого внимания, «пауки» пробежались по плацу, звеня цокотом когтей, исчезли между домами, потом так же молча вернулись к шлюпке, внутренности которой пока не проявляли признаков жизни. Маски оставались безглазыми, канал так же молчал. 
 Четыре ноги в серебристых, тяжелых с виду ботинках одновременно коснулись покрытия плаца, паучьи лапы разом опали, складываясь ровным узором, разошлись шлемы, предоставляя возможность полюбоваться на две ухмыляющиеся физиономии, лишенные всякой растительности. Только редкие ресницы да неровные пятна румянца выдавали живое в этих кукольных головах. Сержанты молчали, глядя на штурмовиков, молчали и рекруты. 
 – Эйч-кью тут реальная дыра. Думал на грунт упал, так нет, по самый третий ригель засел в дерьмище. 
 – Апро, примар. Би-эй, лишние пять мин живого воздуха. 
 – Со, секунд. 
 Жуткий коктейль из слов языка отцов и неведомого корабельного арго звучал бессмысленной какофонией. Миджера уже просто рвало на куски от ненависти к этим недалеким существам, кичащимся своей избранностью. Избранностью для чего? Погибнуть в первой же атаке? Миджер предпочитал не умирать вовсе. 
 Увы, никто его об этом спрашивать не собирался. Да он и сам был не очень уверен в реализуемости этого своего желания. 
 Пауза затягивалась. Эти двое переговаривались на невнятном своем наречии, рекруты стояли столбом, то и дело ощущая на себе презрительно-щурящийся взгляд чужаков со шлюпки. Сержанты стояли «вольно», но команды такой своим не давали. Во всем происходящем тянулись нотки того идиотизма, который, как рассказывали ветераны, исконно присущ флоту. Теперь флот был тут, и нравы его прижились мгновенно. 
 И тут немая сцена словно сменила тональность. Серое на парадно-яркое, расхлябанность на жесткость, ненависть на собранность. Снова опустился тамбур-лифт. Но не задний, служебный, а огромный, поперек всего пандуса, в нем могли разминуться десять человек. 
 Штурмовики тут же подобрались, их лица стали строгими, а фигуры вытянулись, вновь обрастая «лапами» манипуляторов. Шлемы, однако, остались лежать на плечах подобно неуставным погонам. Фигура, показавшаяся в залитом светом проеме, оказалась вполне человеческой. Черная облегающая униформа, серебрящиеся у ключиц знаки различия. Человек шагал легко и ровно, как на параде. Лицо его под короткой стрижкой волос выражало сосредоточенность. 
 Показались и другие фигуры. Это тоже были штурмовики, только в отличие от первой пары они несли на себе тяжелую, глухую, бархатно-черную броню, на сгибах локтей тяжело покачивались стволы плазменных ускорителей, а «лапы» их, короткие и толстые, казались скорее паучьими хелицерами, жадно ощупывающими опорную поверхность в поисках того, во что можно было бы вцепиться. Со стоном и визгом раздираемого металла. 
 Миджеру не понадобилось всматриваться в планки вновь прибывших, чтобы узнать капитана шлюпки и его боевое сопровождение. Штурмовики не спешили открывать забрала. Они даже здесь, на мирной планете, продолжали служить своему долгу. Исполнять приказ. 
 Сержанты стали в стойку, подняв подбородки в небо. Куда смотрели рекруты, понять было сложно. Капитан, пусть простой шлюпки, в колониях был предметом культа. Пусть неофициального. Имайн приветствовал сошедшего к ним с неба, и было ли важно, что на этот счет говорится в уставе. 
 Рекруты глядели куда-то вверх, равняясь на то, чего никогда не видели. Перед ними возносился непроглядно-черный осколок неба. 
 – Строй, равнение на середину! 
 Капитан остановился в паре шагов от них, привычно широко расставив ноги. Его руки были сомкнуты за спиной, глаза смотрели насквозь, безостановочно прыгая слева направо. Еще одна профессиональная деформация? Казалось, будто он не знал, что сказать. Эти бегающие глаза на каменном лице. И персональные визор-проекторы наростами от висков. Представитель чужой расы, не человек. Люди оставались на своих планетах, отправляя в космос монстров. 
 – Встречайте нас на грунте, Имайн. 
 Его голос, его язык отцов не вязался с сухими, точными движениями и зрачками, не умеющими замереть хоть на миг. Он был почти теплым – старый, заслуженный механизм оказался вдруг у ворот завода, в стенах которого он был выплавлен. Нет, Миджер не мог считать его машиной. Капитан был человеком, только человеком, перекроенным чуждой ему пустотой по особой мерке. 
 – Возвращайтесь снова, «Лисайя Горн». Славится человечество! 
 Ритуальное приветствие далось сержанту непросто. Капитан отсалютовал в ответ, жестом приказывая своей группе отойти назад. Здесь не от кого было его охранять. Речь капитана была отрывиста, слова вырывались из него словно через силу. 
 – Решил выйти сам. Я это делаю нечасто. Давно не дышал планетным воздухом. Здесь хорошо пахнет. 
 Только теперь Миджер различил затхлую вонь регенерационных блоков, что доносилась со стороны шлюпки. От гостей тоже несло. 
 – Если вы хотите пополнить запасы воды и… 
 – Спасибо, это не срочно. 
 Капитан жестом оборвал сержанта, но его адъютанты при этих словах заметно шевельнулись, у них явно было свое на этот счет мнение. Однако капитан думал иначе. И они смолчали. 
 – Мы прибыли сюда по следам потерпевшего аварию модуля врага. При входе в атмосферу он разрушился, ваши системы успели отследить его трек в тропосфере, однако с обреченного носителя, перед тем как он врезался в континентальную плиту, успели отделиться три капсулы массой покоя до сорока килотонн каждая. Вы понимаете, что это означает, сержант? 
 Тот кивнул. 
 – Наши станции их накрыли и благополучно вели, но потом коротковолновые радарные установки начали выходить из строя, а пока мы перестроили группировку… 
 – Они дали два прицельных залпа и благополучно ушли. Наши усилия по их поиску увенчались успехом лишь частично – мы знаем приблизительный квадрат их высадки, он примерно совпадает с вашими данными. Дальше они могли перемещаться лишь малой тягой, у поверхности, иначе след в атмосфере привел бы нас к ним. По сути, эти капсулы могут скрыться за достаточно большой группой деревьев, развернуть геологический комплекс или воспользоваться естественной карстовой системой. Возможности нашей шлюпки ограничены, на Носителе есть еще вторая, но она… она не готова к погружению в атмосферу. Будем наблюдать сверху, плюс по каналу мы постараемся как можно быстрее перегнать достаточный планетарный корпус, задействуем и ваши войска, но… 
 – Но, капитан? 
 – Если в течение двух суток мы не отыщем место посадки, они успеют собрать первый мобильный комплекс – ядро воспроизводственного цикла врага. Его размеры – чуть меньше десяти метров в диаметре, из материалов, имеющихся у них в капсулах, выстроив производственный цикл, они смогут изготовлять такие раз в десять минут, сотни и сотни штук на выходе. Эта планета станет ареной борьбы за выживание, а такие битвы мы еще ни разу не выигрывали, не делая планету непригодной для жизни. Они лишены наших эмоций, они воспользуются ситуацией на все сто процентов. 
 – Мы должны найти посадочную площадку до того, как появится достаточное количество этих… 
 – До того, как появится первый. Двое суток, сержант. Час промедления – у Имайна почти не останется шансов. 
 – Через сколько часов сюда прибудут планетарные силы? 
 – Для массированного рейда сил будет достаточно только спустя тридцать девять часов, чтобы замкнуть кольцо вокруг зоны – еще шесть. Мы не успеваем, сержант. Нужно пользоваться тем оборудованием и личным составом, что есть на шлюпке. Три сотни бойцов в броне и вооружении, со спецтехникой. Если разбиться на группы по десять, шансы у нас обнаружить врага для нанесения по нему удара с орбиты – примерно один к трем. Квадрат зоны велик. 
 – Но можно подключить гарнизон… 
 – Гарнизон только устроит шум, а ведь пока работают глушилки и молчит эфир – они даже не знают о появлении Носителя и о том, ищем ли мы их. Гарнизонные силы ничем не помогут. Наш враг силен и не глуп, поверьте мне, сержант. Дать ему затаиться – выиграть время, но проиграть во внезапности. Единственно верный план – мобильные группы десанта разыскивают площадку, дают сигнал на атаку Носителю, тот срывает точку на полкилометра вглубь. Ущерб планете будет, но с этим можно справиться. 
 – А как же… сама группа не успеет уйти. 
 – Да. 
 Капитан не стал говорить «мы солдаты» и про наш долг. Он просто сказал «да». 
 – Что вы хотите от нас? 
 – Этот поселок ближе всего к оперативной зоне. Вы все бывали в тех местах. Мне нужны проводники-добровольцы. 
 Миджер сглотнул, пытаясь пропихнуть внутрь себя этот позорный комок в горле. Он ненавидел эту галактику, он ненавидел эту войну, он ненавидел сам себя за трусость. А еще этого капитана… за такие предложения. 
 Дома ждала его мама. Не будь этой войны, у него была бы совсем другая жизнь. Он терпеть не мог вонь кораблей, боялся их черных панцирей и замирал от ужаса перед бесконечностью космического пространства. Он не хотел всего этого, никогда не хотел. 
 И все-таки он не удивился сам себе, когда сделал шаг вперед, выходя из строя. 
 
 * * *
 
 Улисс через силу изображал нервозность. С этим человеком нужно было так – пусть чувствует себя уверенно, пусть ему кажется, что он до последнего контролирует ситуацию. Если вести беседу слишком прямолинейно или, наоборот, тянуть и увиливать от прямых вопросов, он сорвется с крючка. Соло Лихайм, человек с верхних этажей, боящийся собственной тени. 
 – Муниципалитет тоже обеспокоен, Соло, но вы должны меня понять, у Корпорации, которую я неофициально представляю, есть и собственные опасения. Во многом они, конечно же, совпадают… 
 Скотина, которую стоило бы придушить. Зажравшаяся крыса, недостойная и плевка в свою сторону. Потеющая под дорогим, в серебристых иглах костюмом. Потеющая не от страха – его бы Улисс не позволил почувствовать раньше времени – от осознания собственной важности и уже от предвкушения будущего барыша. Формально – работник мелкой независимой фирмы, поставляющей высокочистую еду для самых нужных кухонь этого мегаполиса, двойной агент «Тойоты» и «Три-трейд», спокойно разгуливающий по самым уютным уголкам «Эрикссона». Улисс три месяца выходил на Лихайма тогда, долгих пять лет назад. Это стоило Корпорации массу средств, а ему лично – головной боли воспоминаний. Те два трупа, что ждали Улисса на пути к этой мрази, он не забыл. Он ничего не забывал. Как те сотни чужих имен, которые ему приходилось носить из года в год. Теперь он был Пьером Фуко, менеджером высшего звена иерархии «Джи-И», и, находясь через квартал от «своего» района, он должен был вести себя осмотрительно, но уверенно. 
 – …И я надеюсь, что тут наши интересы совпадают. 
 – Пьер, я вас очень хорошо знаю и вижу, что ситуация действительно заставляет вас с трудом удерживаться в рамках приличий. Уже сам вызов меня сюда, через весь… 
 – Я надеюсь, мы не будем сейчас дискутировать о корпоративной этике, Соло. Время дорого. Мне хотелось бы услышать ваше мнение по конкретному вопросу. 
 Лихайм тянул время из маленькой мести к Улиссу, он видел это отчетливо, будто вправду умел читать мысли. Но и давать ему слишком много возможности для самолюбования было нельзя. Нужно брать рубильник в свои руки. Он показным жестом провел платком по лбу и чуть нервно выдохнул. Пантомима продолжалась. 
 – Буду откровенен. Эта история непосредственно касается «Джи-И». Во время того инцидента из нашего офиса был похищен некий информационный пакет, не представляющий, впрочем, особого интереса ни для кого за пределами нашей иерархии. 
 Лихайм натужно засмеялся. 
 – Не смейтесь, это действительно так. Вы же знаете, Корпорации велики, и внутри них тоже идет постоянная подковерная возня. Директорат волнуется, вы понимаете. Когда мы узнали, что произошло похищение, сразу натравили службу безопасности. Однако в ответ было получено, что ударные силы, которые должны были предотвратить проникновение, в самый неудачный момент были оттянуты от основных целей к неприметному окраинному офису «Эрикссона», на который в тот день, по агентурным данным, должно было произойти нападение – неизвестно, одиночки или группы, а действия охраны чужих объектов всегда были интересны… ну вы понимаете… 
 Улисс замялся, натягивая тоску на лицо. 
 – В целом ситуация складывается паршивая. Кто-то воспользовался корпоративными оперативными резервами, чтобы свести личные счеты, подставив двойного агента, лучшего агента. – Улисс опасливо оглянулся, понизив голос до едва уловимого шепота: – А под шумок… Это не шутки. Следователи уже приступили к допросам. Дело кончится чисткой, а этого никому не хочется. 
 Зацепил, теперь точно зацепил! Улисс явно почувствовал ответный всплеск эмоций. Ну же. 
 – Вы, Пьер, ставите меня в неловкое положение… Объясните толком, чем я-то могу помочь в ваших внутренних делах, и зачем вы мне все это рассказываете? 
 – Пакет не был доставлен адресату. Он все еще в руках исполнителя. И теперь, когда дело вскрылось, его никто пускать в ход не захочет. Это же смертный приговор! У меня есть задание – найти его и уничтожить. А еще лучше – сплавить тихо одной из Корпораций. 
 – О, я понимаю… 
 – Ничего вы не понимаете! – Улисс словно вдруг вышел из себя, вскочил, потом сел обратно, чуть не пролив на себя остатки чая. – Счет идет на секунды, а единственный, кто может иметь реальные выходы на исполнителя, это тот, кто убил нашего агента. Поверьте, его даже остановить было непросто. А без верной наводки вообще невозможно вычислить. Значит, контрразведку «Эрикссона», вашего исполнителя, Соло, кто-то инструктировал. Кто-то из наших. Слишком сложная схема, я понимаю, но иначе откуда о готовящемся проникновении к вам знали и мы, и вы, кто-то третий, который нанял исполнителя, и еще тот, кто выкрал у нас данные! Должен быть один человек, которому это все выгодно, который и дал знать через третьих лиц всем остальным попавшим в эту заваруху, не подозревающим, что их водят за нос. Понимаете? 
 Лихайм понял. Он понял, что деньги на этом он не заработает. Зачем нужны деньги, если, раскрутив это дело, он получит нечто гораздо большее. Слишком высоко все тянулось. Слишком высоко даже для него. Его глаза перестали бегать, остановившись на Улиссе. 
 – Погодите. Но ведь кроме нашего исполнителя с организатором всего этого тарарама должны были общаться как минимум ваши спецслужбы, которые знали о предстоящем… 
 – Если бы они нашли хоть что-то, мне бы не приходилось все это вам рассказывать. Да они бы любым шансом воспользовались, чтобы обелить себя в этой ситуации! Но там пока все глухо. 
 – А если наш исполнитель получил все инструкции не непосредственно от нас, а к нам информация шла через… м-м-м… специфические межкорпоративные каналы? 
 Улисс долго ждал этого момента. Ты, скотина, все знаешь. Все, что знает твой босс. А значит, ты сам в таком же недоумении, какое Улисс сейчас изображает. Еще один шаг, и он будет готов. 
 – Не лгите мне, Соло. Неужели вы хотите мне сказать, что этот агент состоит в штате «Эрикссона»? 
 Лихайм понял, что попался. Скажи «да» и признаешься, что знаешь больше, чем говоришь. Скажи «нет» и проиграешь, безнадежно выдавая свою прежнюю ложь. Сейчас он скажет наконец правду. 
 Улисс видел, как набухают новые капли пота на только что утертом лбу. Мыслительная работа дикой силы. Для двойного агента Соло Лихайм был невыразимо туп. И оттого еще более омерзителен. 
 – Это был не наш агент. Вольный стрелок невероятной подготовки. Кто он, не знает никто. Он стоит огромных денег. Но признайтесь и вы, «Джи-И» тоже посылала к нам вольного стрелка! 
 – Да, это был вольный, но у нашей Корпорации с ним давние контакты, – легко согласился Улисс. Он уже отдыхал, внешне превращая себя в расплывающегося в кресле измученного человека. Пусть противник отходит, не пытаясь понять, где же его обошли. – Будь иначе, мы бы уж знали его выходы наверх. И поверьте, сумели бы вычислить заказчика. 
 – Значит, два агента без контракта. И один ухлопал другого. И оба в финале знали, кто заказчик, иначе не стали бы идти на дело. Интересно… – как же он отвратительно смеется. 
 – Еще интереснее, Соло. Похоже, нашла коса на камень. Кто-то у вас навел обоих именно на стычку в здании, подконтрольном «Эрикссону». Почему, не знаете? 
 Он уже и сам догадался. Лихайм был достаточно умен, когда очень хотел этого. Потому и оставался до сих пор в живых. Столько двойные агенты не живут. Улисс знал это на собственном опыте. 
 Сквозь поток несущихся мыслей он продолжал жестко «держать» окружающее пространство. Весь этот кишащий светоэлектроникой муравейник пел на задворках его сознания басовитым дребезжанием едва натянутой струны. Мгновенно отзываясь на любое движение. Пока все было спокойно, но… Что-то начинало тревожить в этом безразличном хоре. Это походило на взгляд. Украдкой брошенный знак внимания. Черт. Подобное не входило в его планы. Или почти не входило. 
 Лихайм морщил лоб напротив, пытаясь высмотреть в подслеповатых глазках Пьера Фуко хоть толику информации. И опасался, что в этом как раз преуспеть не сумеет. 
 – Что вы хотите этим сказать, Пьер? 
 – У нас наверху сидит ваш крот. И это понятно не только мне. У вас наверху тоже сидит кто-то чужой. И это тоже не новость для вас. Информационный пакет был уведен и у вас. Тоже буквально из-под носа. Он сейчас у вашего суперагента. И я знаю, что он его возвращать не намерен. Потому что понял, что его подставили. Пойдут круги, Соло, от этого дела пойдут круги. Очень неприятные круги. Особенно для тех, кто обеим нашим корпорациям не совсем друг… 
 Лихайм все отлично понял, Улисс читал его, как открытый файл. Эта скотина не умела мыслить человеческими категориями. Совесть и честность были для него лишь словами. Сейчас Лихайм думает, что каким-то чудом Фуко оказался с ним повязан. Это не тривиальный шантаж, догадывается он. Это другое. Нужно двигаться дальше! Вот только откуда эти нехорошие мурашки по шее… 
 – Что вы хотите? 
 – Мы, это кто? – Улисс брал его за горло, не брезгуя испачкаться. – Я лично? Мои боссы? Кто именно, Соло? 
 – Вы, лично вы, я же вижу, вы тоже не просто так участвуете в этом деле, тут дело не в ваших обязанностях перед «Джи-И»! 
 – О, вы проницательны. Давайте сформулируем так. У меня частная просьба. К вам. Вы расскажете мне все, что известно об этом вашем наемнике, об этом сказочном суперагенте. А в ответ я посвящу вас в некоторые детали дела, которые вам тоже будут весьма небезынтересны. В знак нашей старой дружбы, так сказать. Идет? Нам вместе нужно решить, как поступить дальше, чтобы не потерять удачу и даже воспользоваться этим кризисом. 
 Улисс снова и снова перебирал в голове версии и нити, что вели его в эту уединенную комнату. Как бы он хотел оказаться сегодня подальше отсюда! Не видеть это животное напротив, не корчить из себя такого же выродка, тянущего свои дрожащие лапки к рычагам и механизмам, созданным подобными ему для подобных ему. Эта планета погрязла во лжи, болоте корпоративных интересов, в ненужных тайнах. Что нужно сидящему напротив? Получить бесценную информацию. Что нужно самому Улиссу? То же самое. 
 Если бы Ромул откликнулся! Оторвался от своих сложнейших построений, от плана запуска «Сайриуса», от дел Корпорации, пришедшей разом в движение в миг гибели Армаля. 
 Улисс скучал по его голосу. По размеренным мыслям человека, которого так давно не видел. Соратником которого он был. Долгожданный разговор так и не состоялся. Не было и новых приказов. Даже узнать, что было в том втором, не доставленном Армалем пакете, Улисс не смог. И чем больше проходило потраченного впустую времени, тем чаще ему казалось – то действительно был бессмысленный набор байт. А вся операция задумывалась как самоценная – под шумок зашевелившихся в сплетении интересов двойных и тройных агентов расковырять муравейник мегаполиса, развязывая руки силам Корпорации. 
 Только все эти хитросплетения для идиота Лихайма придумал сам Улисс, и, при всем их правдоподобии, с реальностью они имели мало общего. Потому что погиб Армаль. Потому что на его месте мог оказаться и сам Улисс. И не Корпорация сегодня ловит в сети жирные туши корпоративных монстров и мокриц, а сами ее вездесущие враги, похоже, взялись вести охоту, поперек своих же правил – вместе, сообща, против невидимого им врага, которого можно было только измыслить, но пока не удавалось увидеть собственными глазами. 
 Подумав так, Улисс снова почувствовал в затылке напряженное дрожание басовой струны. Нужно это заканчивать. 
 – …он никогда не ошибается, и даже, как вы верно заметили, Пьер, тот факт, что он не вернул пакет… так ведь в указаниях и не было приказа его возвращать… в общем, мы действительно оказались в одинаково неприятном положении. 
 – Неизвестный агент, пробравшийся в «Джи-И», и наш стрелок разгуливают с пакетами, по-видимому, имеющими отношение друг к другу, не имея возможности их сбросить, потому что заказчик, не рассчитав силы, залег на дно. Все подставные лица в страхе пытаются что-то сделать, чтобы отмыться от этой неприятной истории. 
 Улисс едва сдерживался, пытаясь сохранить маску усталой сломленности. Этот дурак больше ничего толком не знал! Хорошо, что хоть подтвердил одну из версий. Если это, конечно, не такая же липа, как та, которой кормил его Улисс. Нужно уходить, уходить как можно быстрее. 
 – Да, вы правы, Пьер… 
 Не требуй весь этот разговор стольких сил и внимания, Улисс, наверное, заметил бы раньше. Но басовая струна была слишком неверным ориентиром. Затянувшийся диалог оборвался не брезгливым рукопожатием у двери. Потому что чуть раньше Улисс заметил в зрачках Лихайма эмоцию, которой от него нельзя было ожидать. Удивление. Миллисекунда удивления. 
 Улисс одним движением обрушил себя на пол, вышибая в сторону стул. 
 Три ампулы с тонким свистом разом вошли в тело Лихайма, еще две со звоном разбились о крышку стола – там, где сидел он, склонившись доверительно вперед, всего за мгновение до того. 
 Значит, версия с многоходовым заговором верна. Ради этого они даже временно не стали трогать Лихайма, зная, что именно на него попробует выйти тот, кто захочет раскрутить этот заговор. Жаль одного – ничего особо ценного выведать так и не удалось. Суперагент был версией. Как и сговор. Значит, обе подтвердились. Значит, и разбираться нужно с каждой по отдельности. 
 Улисс волчком откатился к стене, со стоном выпуская на волю маховик своей ярости. Он оставался Соратником, даже лишившись поддержки Ромула. Мысли – прочь. Он еще успеет побыть человеком, если будущее время вообще – про него. Нужно просто встать и выйти из этого здания, вырваться из ловушки, в которую ему было необходимо себя загнать. 
 По комнате в облаках еще струящихся осколков уже танцевали лучики целенаведения. Автоматика имплантатов и экзоскелетных усилителей работала на скоростях, недоступных обычному человеку. Но увидеть серую тень Улисса не удавалось даже им. Сквозь хруст распрямляемых позвонков и стремительно вздувающихся перестроенных мышц он зигзагом пересек открытое пространство, теряя остатки облика Пьера Фуко. Его голое, лишенное растительности лицо в отсутствие маски силикоплоти казалось бледной тенью, призраком, безумно несущимся навстречу гибели. Только умирать он не собирался. Ни сегодня, ни завтра. 
 Заказчики этого спектакля знали в точности – такие, как он, существуют, поэтому больше не было смысла скрываться. Однако они не могли, готовя операцию, догадываться, что именно Улисс – нечто большее, чем просто клерк на посылках у боссов. Шанса для такого прозрения он им не давал, оставаясь исполнителем роли Пьера Фуко до самого последнего мгновения. 
 Жаль одного – неведомый вольный стрелок сейчас далеко отсюда. А так хотелось бы с ним поговорить. Именно в этот миг. Когда маски сброшены. 
 Кричащее опасностью отверстие в расколотой поперек стеклянной витрине, еще мгновение назад бывшей одним из экранов голоподсветки, надвинулось рывком, как это бывало сотни раз до того. Движения тела выстраивались сами, подчиняясь тайным уголкам его подсознания, Улисс только приказывал, позволяя своему телу исполнить приказ. 
 Шестеро. Двое с пневморужьями наготове, магазина хватит еще на несколько очередей тускло блестящими в неверном свете ампулами. Еще четверо с иглометами. Они хотели взять его живым, однако готовились при случае и убить. Энергоразрядные иглы при попадании в первую очередь глушили имплантаты, а обычный человек, «подсевший на железо», без их поддержки не прожил бы и пяти минут. Травматический и болевой шок закончил бы дело еще быстрее. Этот план не учитывал одного. Улисс был Соратником. 
 Улисс змеей скользнул под ухнувшие вниз стволы. Он снова был быстрее, рывком швырнув ближайшего штурмовика навстречу беспорядочным выстрелам. Два коротких удара – сквозь хруст разрываемых броневых плит и короткое бульканье сосудов, – и еще пара нападавших начала оседать, выпуская из рук приклады. 
 Образовавшийся в крошечном помещении хаос из криков, огнестрельной вони и словно застывших в безумном танце тел помог Улиссу быстро и эффективно закончить свою смертельную атаку. Призрак пришел убивать, убивать быстро и неотвратимо. 
 Выход отсюда вел в какие-то коридоры в глубине здания. Нужно будет непременно узнать, как штурмовики «Эрикссона» оказались на нейтральной территории. Он же проверял, ч-черт… Пробираясь вдоль неосвещенной стены, Улисс стремительно разматывал в голове ткань закончившегося на полуслове диалога. Его слова были предназначены крысе Лихайму. Но они устраивали его и как подсадная информация службистам из других Корпораций. Пусть аналитики теперь расшифровывают наплетенные им подковерные интриги. В этой мешанине смутных намеков не было и слова о Корпорации. Зато слишком многое из его предположений могло оказаться правдой, известной не только Лихайму. 
 За углом четверо. Нет, они точно не ожидали такого сопротивления. Даже невооруженный, он мог при случае сровнять это здание с землей, но выйти отсюда невредимым. Его же теперь мало кто был способен просто увидеть. 
 Некоторые люди его профессии предпочитали доверять свои жизни высокоинтеллектуальному железу, системам антиобнаружения этого железа, ЭМ-сканерам, системам глушения антирадаров и далее по замкнутому кругу. Тело Улисса было перестроено специалистами Корпорации, однако в нем не было и следа чужеродных элементов. Соратник не нуждался в костылях имплантатов. 
 Улисс прикрыл веки и сосредоточенно проследил змеящиеся нити тревожных сигналов по сетям здания. 
 Мир плыл перед глазами, размягчаясь, превращая полимерные стены в прозрачный трясущийся студень. Улисс с некоторых пор не любил без веских на то причин уходить в недра своего собственного инобытия. Но иногда без этого было не обойтись. Нужно прервать связь, лишить противника координации, теперь это просто, это так просто. 
 Горячие красные змеи разом остыли, только полетели в воздух искры коротнувшего распределителя. Теперь – вперед. Улисс загрохотал в проем гулкого коридора отобранным у первой группы иглометом, одновременно снова вгоняя себя в скоростной режим. 
 Этих можно было и оставить в живых, по сути, они ни в чем не виноваты, просто это их работа. В мире Корпораций не было благородных рыцарей, в нем жили одни служаки. Нужно было изменить мир, чтобы изменились они. Так говорил Ромул. Потому – пусть живут. 
 Улисс врезался в них свистящим в воздухе тараном. Кажется, они даже успели нажать на гашетки, но смертоносные снаряды пошли в сторону. А спустя мгновение вслед опустевшим магазинам лишились остатка мыслей и головы потерявших сознание бойцов. Улисс не любил этот образ – медленно гаснущее красноватое свечение ярости в чужой голове и заволакивающая мозг серая склизкая пелена. 
 Не любил, но давно к нему привык. 
 Дальше все шло в том же порядке – до Улисса доносились шипящие переговоры по шифрованным каналам, по зданию грохотали окованные каблуки штурмовых подразделений, срочно разворачиваемых по периметрам выше и ниже уровнями. Спохватились. 
 Но поздно, если уж собрались, нужно было брать в том зале, не выпуская в лабиринт подсобных помещений. К тому же… захватить Соратника живым – невозможно. Они должны были крепко запомнить это после смерти Армаля. 
 Снова прогрохотал игломет, распарывая надвое неосторожно приблизившегося человека в черном бронежилете. На попадание с полуметра тот был не рассчитан. 
 Улисс тенью проскользнул мимо спешащих на выручку, укрывшись в нише силового распределителя. Все эти каменные громады могли иметь разных владельцев, историю, предназначение. Но в их чреве всегда можно было найти незаметное глазу убежище, а там и выход наружу. Улисс поймал себя на том, что ему и в голову не пришло издавать сигнал общей тревоги. Сегодня это была его личная операция, Корпорация тут была ни при чем. Черт с ним, с прикрытием. Вошел сам, выходи тоже сам. 
 Нужная шахта нашлась сразу за поворотом узкого коридора. Скоростной. Верная смерть для зазевавшегося. Но он сегодня уже никуда не поедет, не так ли? 
 Без специальных карабинов спускаться было трудно, трос выскальзывал из железного зажима его кулаков. Но дело все равно заняло не больше десятка секунд. 
 Увидев распахнутую тремя уровнями ниже створку технического люка, Улисс разжал пальцы и последние пять пролетов до нужного этажа пролетел, уже ни за что не держась, так что опасливые выстрелы прогрохотали где-то поверх его головы. Ухватиться за нужную балку, рывком выбросить уже начинавшее уставать тело наверх, в темноту технического уровня. 
 Здесь кордоны заканчивались. Здание принадлежало нескольким владельцам, так что у «Эрикссона» все-таки не хватало возможностей полностью блокировать Улисса, заставляя прорываться, всерьез устраивая здесь бойню. Именно потому, по привычке рассчитывая на самый неблагоприятный исход дела, Улисс и остановил свой выбор на этом здании, назначая встречу Лихайму. На нескольких уровнях тут были укрыты пакеты экстренного спасения. 
 Два шага в сторону, под ладонью дрогнула и чуть подалась неприметная пластиковая панель. Если тайник был обнаружен, где-то наверху сейчас принялся голосить тревожный маяк. Простые электрические приборы в каше технического уровня было не заметить. Ничего, можно и рискнуть, пусть знают. Дайте только передышку измордованному организму. А уж Улисс вывернется. 
 Так. Набор универсальных ай-ди, две упаковки с транквилизаторами. Этим в непроверенных тайниках пользоваться было опасно, мало ли что туда подмешали. Химию он различал слабо, разве что яд в смертельных дозах определить, да и то. Обойдемся. Набор экстренного грима. Ничего сложного – брови, контактные линзы, ресницы, тональный крем. Лысиной сейчас никого не удивишь, а вот безволосое лицо с красными глазами альбиноса – прямая дорога в лапы СБ. 
 Серый неприметный балахон ремонтника. Нужно двигаться, отдохнем в норе понадежнее. 
 Улисс ринулся вниз по лестничным пролетам, на ходу высаживая двери, но стараясь не слишком ускоряться, боясь повредить костюм или свою нынешнюю ненадежную личину. Теперь выйти на населенный этаж – пятнадцать пролетов вниз. Там пройти в арку транспортного терминала и по пассажирским маршам выбраться наружу. 
 Все просто. Только отчего-то уверенности в этом «просто» не было никакой. 
 Улисс проскочил последний пролет на полном ходу, не оборачиваясь на редкие тревожные сигналы изнутри здания. Но перед последней дверью остановился. Чтобы тут же вжаться в стену, одновременно отпуская на волю свое нутряное, чуткое сознание. Тут было слишком много народу. Полно гражданских, и – раз, два, три… полтора десятка укрытых в нишах тяжелобронированных штурмовиков. Его ждали и здесь. Автоматика за стеной стояла серьезная, если он попытается прорваться, как наверху… будет бойня. Да и выйти отсюда незамеченным… 
 Нужны были люди. Подготовленный сквад бойцов под его командованием прошел бы этот чертов холл насквозь, не потеряв ни единого человека, да и гражданские были бы живы. 
 Улисс сполз по стене, складываясь в клубок, прижимая колени к подбородку. Нужно что-то сделать. Так можно часами уходить из одной ловушки в другую. Пока наконец не явится… кто? Тот неведомый суперагент? Улисс уже не хотел его видеть. Пусть это будет его собственная ловушка, не чужая. Когда можешь многое, забываешься. Армаль погиб, а он был опытнейшим Соратником, привлеченным к оперативной работе. Значит, будем стократ осторожнее. 
 – Что с тобой? Помочь? 
 Незнакомая фигура пожала плечами и сгинула за поворотом. Люди, они действуют не по убеждению или приказу. Их царство – спонтанная реакция. Не строить планов, не заглядывать за поворот. 
 Такими людьми можно было управлять, пусть не так слаженно и четко, как подготовленными бойцами, но стоит задеть их эмоциональную область, копнуть в неосознанном, тронуть за инстинкты, базовые культурные слои… 
 Улисс рывком выпрямился, сверкнув в полумраке безумными глазами. Он ненавидел себя в такие моменты. Но и удержаться не мог. Было в этом чудовищном разворачивающемся в его сознании импульсе наития нечто ужасное, полное невероятной тоски и лютого первобытного страха. 
 Лишь мгновение. Пока Улисс еще оставался собой. 
 Вокруг темнели своды древней родовой пещеры. 
 В неверном свете дальнего очага тени только становились гуще, а крики снаружи – яростнее. 
 Отбросив старую шкуру, отгораживающую красный угол пещеры, Вождь вышел к племени. Три руки грозных сильных воинов, вооруженных толстенными палицами, в боевой раскраске, ждали его у выхода. Они хотели боя, они рвались туда, навстречу насевшим врагам, но Вождь знал, их утоленная ярость может стоить жизни других – стариков, женщин, детей. Племя – это не только его воины. И еще, племя – это не только его Вождь. 
 Он должен выйти, встать один на один с Вождем тех, что бранились снаружи. Потому что племени будет плохо без Вождя, а вот Вождю без племени будет просто… никак. 
 Отсалютовав дубинами седовласому патриарху, воины расступились. На их лицах была уверенность, он делает правильно. Он сильнее каждого из них, несмотря на седые волосы и легкую хромоту. За силу его признали Вождем. Силой он и должен подтвердить свое, а заодно и их всех, право на жизнь. 
 Улисс продолжал удерживать в себе лишь тонкую нить реальности, такую тонкую, что казалось, будто он уже окончательно погряз в вызванном своей волей видении. Подавить, заглушить волю всех присутствующих. Он мог убить каждого здесь. Просто приказать умереть. Но последствия… в первую очередь для него самого. К тому же выплеск такой мощности заставил бы обернуться каждого в этом городе. А уж неведомый убийца Соратников почувствует эхо удара за сотни километров. А ведь он ближе, гораздо ближе. Потому нужен был мягкий, почти нечувствительный морок видения, эмоциональный порыв, который заставит всех здесь забыть о том, что было не наяву, о том, как вдруг опустились стволы, как погасли автонаводчики, как словно заснули люди. 
 Улисс помнил слова Ромула, что он был рожден вождем для людей, объединителем сердец, что собирает их в единый боевой кулак, раскалывающий планетарные тверди. Он знал, и ненавидел себя за эту роль, которая ему была не нужна. Даже теперь. Спасая чужие и свои жизни, он хотел, чтобы все было проще и честнее. 
 Створка портала бесшумно закрылась за его спиной, отделяя Улисса от смертоносных жерл. Постепенно они придут в норму. Уже начала понемногу оживать автоматика. Скоро неведомые организаторы этой западни примутся окрикивать по вымершим каналам подчиненных, те будут уверены, что на них зря орут, что ничего не произошло, ищите там, наверху, а тут все спокойно. 
 Вождь будет приходить им во сне. Есть вещи, которые никуда не делись даже в каменных лабиринтах мегаполиса старой погрязшей в корпоративных дрязгах Европы. 
 Улисс отказывался верить в людей. Человек не нуждался в таких баснях. А тот, кто нуждался, был уже в чем-то машиной. 
 Ладно. Не будем вспоминать, выбросим из головы, еще один эпизод в долгой истории. Сейчас нужно спокойно, чтобы не тревожить скрученную судорогой мышцу под правой лопаткой и дать телу отдых, пройти три пролета, потом повернуть направо и с безошибочным чутьем городского следопыта выйти на платформу общественного транспорта. Серый человек в сером городе, растворится такой в потоке людей – его следы через два шага потеряешь. 
 Улисс скользнул усталым взглядом по сверкающей витрине, в которой отражался его силуэт. Какое знакомое лицо… тривиальный грим вдруг напомнил Улиссу его самого, только давнего, полузабытого. Именно так должен был выглядеть Майкл Кнехт, столько-то лет от роду, образование среднее, житель нижних ярусов мегаполиса. Он постарел. Давно не видел себя без личины. И даже эти чуть слишком нарочитые брови из комплекта не молодили его, а скорее лишь напоминали о бурном прошлом. Кому может быть интересен такой… 
 Впервые за долгие годы этой затянувшейся пляски с неспешной смертью Улисс почувствовал неожиданное удовольствие от возможности быть самим собой. Что он сказал сегодня соглядатаям из «Эрикссона»? К каким выводам придут их аналитики? Что он – такой же элемент системы, наверное, это он и проник тогда на территорию «Джи-И», и волнует его никакая не судьба погибшего агента, а, тривиально, собственно будущее. Пусть гадают теперь, откуда он, из какой Корпорации. Но для них он впервые стал Улиссом-как-он-есть, человеком без имени и прошлого, слишком сильным противником для таких глупых ловушек. И никакой Корпорации, ни слова о Ромуле, ноль. 
 Нет, он обманывает себя. Он лишь хотел быть таким – вольным стрелком с правом уйти в тень в любой неподходящий момент. Улисс реальный такого права не имел. 
 Вздохнув, он достал из кармана комбинезона мятую фуражку, нахлобучил ее поглубже, сунул руки в карманы. Так и будем отсюда убираться. Осторожно, незаметно, тихо. 
 Что-то давно забытое заставило его остановиться и поднять глаза. 
 Ощущение теплоты в груди и покалывания в глазах. 
 Он уже не мог вспомнить, когда последний раз чувствовал на языке вкус этих слов – любовь, нежность. Соратник был орудием незримого будущего, ярмом повисшего на шее. Эмоций у него быть не могло. 
 Улисс узнал ее, он не мог ошибиться. Память не могла подвести, потому что она здесь была ни при чем. 
 Перед ним, в двух шагах, стояла Кора. 
 После стольких лет они встретились. 
 Она выглядела зрелой женщиной без того легкого налета приближающейся старости, что так красит некоторых, но чаще вызывает не восхищение, а сочувствие. Интересно, как он ей… хотя, наверное, не важно. Но она узнала его! 
 – Привет. 
 – Привет, Кора. 
 – Майкл, я тебя узнала. 
 Улисс улыбнулся. Майкл. Да, так его звали. 
 – Кора… Ты сейчас куда-то спешишь? 
 – Да. Но мы найдемся, правда? Вот мой контакт. Майкл, если б ты знал, как я рада тебя видеть… 
 Улисс глядел ей вослед, а она все оборачивалась, не веря. Боже… почему все вышло именно так? Он же знал, знал, что они оба… 
 
 Последние дни у меня не было сил. Я бегал в своей комнате из угла в угол, я не мог думать о занятиях, даже в ответ на хмурые замечания Мартина о пропущенных тренировках меня скорее подмывало ему надерзить, нежели повиниться. Я не находил себе места. Кора не выходила у меня из головы. 
 Пойти к ней домой, вытащить на разговор? Поймать в социалке? 
 Я не понимал, что происходит, я буквально сходил с ума, не в состоянии избавиться от ее образа на единое мгновение. Так не могло продолжаться долго. Она меня больше не чувствовала по вечерам, я научился закрываться. Но от этого скопившегося внутри меня груза я опасался просто взорваться однажды. 
 И вот я решился. Я должен был сказать ей любую чушь, рассказать, что люблю ее (я не знал названия тому, что я испытывал изо дня в день, пусть будет дурацкое слово любовь), что мне и нужно-то, быть с ней иногда рядом… а потом – потом раскрыться. Сразу, изо всех сил. 
 Тот отвратительный осенний день начался как обычно. Я отправился в социалку, даже толком не позавтракав. Весь день я не выпускал Кору из виду, боясь одного – что она ускользнет сегодня от меня, а завтра я уже не решусь. 
 Классы тянулись бесконечно, один зануда за преподавательским столом сменялся другим латентным педофилом. Меня колотило так, что с соседних парт на меня косились. Я не обращал внимания. Пусть думают, что хотят. 
 Вечер наконец наступил, и с последним гонгом системы оповещения я вместе с разношерстным потоком других подростков вывалился в школьный двор-колодец. Кору мне удалось высмотреть сразу, порой мне казалось, даже с закрытыми глазами я узнаю ее в толпе – через каменную стену, за сотню километров, на другом полушарии. 
 Если бы только она этого захотела. Перестала для меня быть тенью из неразличимого серого людского потока. После того горького, невыносимого опыта физической близости я знал одно – не это мне нужно, я хотел впитывать ее душу, слышать ее голос, касаться ее пальцев. Больше ничего. Только это. 
 Дорожка, покрытая обычным рифленым пластиком, такой укладывают на общественных пассажирских остановках в средних и нижних уровнях, была мокрой от дождя. Ее тусклый блеск тянулся вперед, оставляя впечатление моста, протянутого в пустоту пространства едва пробивающихся в тумане городских огней. Кора шла по ней быстро и легко, и мне жалко было останавливать ее, такую целеустремленную… 
 Кора остановилась сама, до моего зова. Обернулась. На ее лице жила улыбка. Впервые с первого момента нашего заочного знакомства. 
 – Кора. 
 – Майкл. 
 Она знала мое имя. И тут я решился. 
 Кокон лопнул с оглушительным треском, обдав меня волной горечи, тепла и тоски. Проступила реальность, неожиданно обретя резкость и остроту лабораторного образца под микроскопом. Каждая капля дождя билась мне в щеку, каждая царапина на пластике покрытия была морщиной на моем лице. 
 Я ощутил ночь, окружившую меня, совсем другой. Теплой, свежей, прозрачной. 
 И в этом кристально чистом пространстве сияла моя Кора. 
 Только протянись, коснись ее. Пусть она почувствует то же, что и я, и тогда она больше не будет бояться… 
 Дикая боль пронзила меня насквозь, сгибая в дугу и валя ребрами на гребень покрытия. Мир оставался таким же резким, но теперь это было как миллионоликое лезвие, терзающее мои веки. Нервы бились в истерике, скручивая мышцы в неживые узлы. 
 Сквозь кровавую пелену я увидел Кору. Она лежала там же, где стояла, и ее сиплое дыхание я слышал за двадцать шагов. Оно больше походило на хрип агонии. 
 Нет! Боже, что я наделал… 
 Остановить, это нужно как-то остановить… Пальцы скреблись мне в грудь, разрывая куртку и впиваясь в ледяную кожу. Я же ее убью, бог мой! 
 Запереть. Запереть свое сознание. Ту страшную силу, что заменяла мне обычную человеческую душу. Источник своих страхов и видений. То, что позволяло мне полюбить Кору этой странной любовью, когда два сознания напрямую… нет, этого уже не будет. Пробовал, вот что вышло. 
 Очнулся я уже один. На меня лились струи дождя, постепенно разошедшегося до упругих потоков, когда мутная морось сменяется частым, чистым, кристально чистым ливнем. 
 Я промок насквозь, у меня болело все тело. 
 Как мне удалось добраться домой, не помню. Не помню и того, как мне удалось выбраться в социалку. Кора там не появилась. Не появилась и еще через день. Больше я ее не видел. 
 С этим нужно было учиться жить заново. И я стал учиться. 
 
 Глава 2 
 Улисс 
 
 Лишенный будущего еще имеет шанс, лишенный настоящего – даже претендовать на такой шанс не может. Улисс чувствовал за собой слежку, которой не было, не могло быть. Тянущаяся за ним череда сомнительных достижений и видимых неудач начиналась с того момента, как он услышал зов Ромула, узнал о смерти Армаля и… И ничего. Ромул отмалчивался, Корпорация стремительно превращалась из стройного механизма во взбудораженный муравейник. А расследование никак не продвигалось, лишь подтверждая одни из предположений, отвергая другие, но порождая снова третьи. Люди, которые должны были участвовать в сложной цепочке спецоперации, либо исчезали, либо в действительности не владели никакой информацией, оказываясь молчаливыми исполнителями чужих приказов. 
 За всем происходящим стояла чья-то железная воля, но как бы высоко, круг за кругом, Улисс ни забирался вдоль силовых линий корпоративных структур, результат был один – нет ответа. 
 Кто-то разработал, организовал и спустил курок грандиозной ловушки, гром от которой расходился по всей планете, будоража застойное болото финансовых потоков, которые давно превратились в глобальное мерило всего. Даже союзные структуры держались на корпоративных подачках, власть переходила в деньги, деньги становились властью, которая их контролировала. И каждый новый поток должен был олицетворять кого-то ощутимого, реального. В данном же случае этот «кто-то» не нащупывался. У него не было имени, у него были слишком противоречивые интересы. Не было ни единой стороны многоходового конфликта, которая бы не получала от него какого-нибудь преимущества и которая одновременно в его ходе не получила бы удар под дых. 
 Улисс продолжал настороженно сканировать складывающуюся десятилетиями спутанную паутину корпоративной политики и однажды поймал себя на том, что рассматривает Корпорацию уже не той силой, что помогала ему и нуждалась в ответ в его помощи, она стала для него лишь одной из сторон в конфликте. Самый центр которого пришелся на него, Соратника Улисса, Майкла Кнехта. И который убил его товарища, Соратника Урбана, Жана Армаля. 
 И отступить Улисс не мог. А потому он нуждался в этом неведомом наемнике, в нем была главная опасность, в нем же таилась и разгадка. Через него можно было выйти на организатора. Вернуть себе уверенность, навсегда забыть ужасные подозрения, которые поселились в нем по отношению к Ромулу. Человеку, которого он боготворил. 
 Улисс поднял голову, фокусируясь на информационной панели. Этот «специалист», на которого ему приходится постоянно натыкаться в своих размышлениях, он не ошибается. А потому его можно искать бесконечно. Значит, Улисс найдет его по-другому. Он заставит наемника выйти к нему по собственной воле. 
 Здесь, вот с этого места. 
 Панель сверкала и переливалась, разбегаясь строчками текста. Мимо промелькнул полупрозрачный зазывный биллборд, но Улисс только шикнул в его сторону и тот послушно растворился. Ощущение давления нарастало – сайт постепенно нагружался тысячами, сотнями тысяч личин посетителей, отзываясь приливом тепла. Информационный поток через этот узел был достаточным. Так, ну что ж, займемся делом. 
 Под пришептывающее журчание вторичного канала Улисс развернул интерактивную панель, с ходу проскакивая идентификационные протоколы, набивая в сессию данные одной из своих привычно полулегальных «личностей» в сетях. Человеку, который не был сам собой и в реальности, информационное море не могло принести заметных сюрпризов. Конфиденциальность тут была притворной, но еще более притворной личиной был он сам. 
 Человек, гримасничающий полупрозрачной тенью в толще интерфейсов и гиперлинков, обернулся к Улиссу и привычно почесался. Улисс сегодня персонифицировал себя с тощим типом в мятой униформе, бесплатное приложение к магистралям путепроводов и небоскребам поисковых порталов. Кто-то говорил, что создавая эти бесконечные модельные ряды личин, Корпорации на самом деле программируют пользователя сетей, подгоняют под стандарты – столько-то флегматиков, столько-то нейропатов, а столько-то романтически настроенных кандидатов в пациенты инфоцеребральных клиник. Улисс в это никогда не верил. Ни к чему Корпорациям такие тонкости. Стандартный психотип работника формируется на ковре у начальства под угрозой увольнения. И на корпоративных рекрутинговых семинарах и тренингах, где таким же рабам системы вдалбливают, сколько в лаборатории должно быть работяг, а сколько – бестолковых пожирателей дешевых напитков из автомата. Чтобы в коллективе царил климат. Улисс почувствовал в себе желание плюнуть. Прямо в эту почесывающуюся личину. Как будто это было можно сделать. 
 Оглянувшись на грозовые тучи автоматических брандмауэров, висящих в неестественно голубом небе, он начал стремительно водить стилом по полупрозрачной мути панели ввода. Строчки безумного текста ложились ровно, пробегая стройными колонками, мелькая интерактивными окошками спел-чекинга. Улисс погрузился в творчество. 
 Для того чтобы создать ловушку, которую он задумал, требовалось нечто большее, нежели просто умение обходить обычные защитные триггеры сетей. Нужно было стать немножко тем парнем. Он будет искать, рано или поздно он поймет, что сети – последний шанс проследить за творящимся в большом мире из того угла, в который его загнала смерть Армаля. И тогда он должен быть пойман. Крошечные намеки, путеводные указатели будут преследовать его повсюду, где бы он ни очутился. Сети велики, но они целиком будут настроены на одну и ту же работу – скормить неведомому наемнику нужную информацию, заинтересовать, сообщить – Улисс знает о его существовании и ищет контакта. Просто поговорить. Вернуть украденное, сдать заказчика, который так опрометчиво начал эту затянувшуюся операцию. Только и всего. Все будут довольны. Он не собирается мстить за Армаля. 
 Улисс не даст ему шанса усомниться. Чужая интрига станет его. Затянув петлю на неосторожно подставленной шее. 
 Текст был готов. Со стороны он выглядел нудноватым бредом свихнувшегося в сетях графомана, пытающегося привлечь к себе хоть сколько-то внимания. Через полчаса ближайший поисковый агрегатор переварит очередную скормленную ему информационную выжимку. Спустя еще двое суток свежий апдейт поискового индекса начнет свой медленный дрейф сквозь фильтры сетей, большая часть информации будет закрыта, отфильтрована, отложена для ручной обработки криптоаналитиков и лингвистов, остальная будет похоронена под отвалами накопленных обезумевшим человечеством данных, чтобы уже больше никогда не быть извлеченной на свет. 
 Улисс был уверен в себе, его короткое сообщение останется неизменным, чтобы всплыть вдруг на поверхность информационного океана, в любой точке его необъятной шири – только произнеси вопрос, который на этой планете интересен всего одному человеку. 
 Существуют ли Корпорации без имен? 
 Новое звено в невероятном механизме, подчинившем себе самые основы сетей. Цепочка следов, которые приведут к нему врага. Еще немного. 
 Личина поморщилась, покосившись на Улисса через плечо. Шепот во вторичном канале сменился резким потрескиванием. Ни один, даже самый надежный фидер на дальних хопах от центральных сгущений не давал возможности слишком долго оставаться полностью анонимным. Недаром хмурились брандмауэры в небесах, пакеты из смежных, даже формально дружественных сетей в первую очередь скармливались эвристическим анализаторам. Не выдать себя вовсе ничем очень сложно даже с возможностями Улисса. Когда твой линк исходит ниоткуда, теряясь на очередном хопе, словно принимающая сторона была призраком, это не может не насторожить интеллектуальную начинку самообучающихся фильтров. 
 Мир вокруг терял яркость. Улисс мысленно начал обратный отсчет, осторожно выводя себя из-под накрывающего область сканера. Это еще не тревога. Ее он не должен запустить, иначе всю постактивность в этом сегменте заблокируют до выяснения. А этого ему никак не хотелось. Запись должна быть скормлена поисковым хранилищам. 
 Улисс скользил вдоль локальных магистралей, ища незакрытый еще боковой выход на путепровод. Отсчет тикал, но Улисс следил пока лишь за рекламой, она гасла последней, до конца оставаясь отличным указателем значительных информационных потоков. Ощущение давления на затылок усилилось. Это начали возмущаться неудобствами праздношатающиеся шишки Корпораций, замелькали над личинами раскрываемые бляшки персональных идентификаторов. Будто система их не видела раньше. Она тут в своем праве. 
 Так. Улисс стремительно нырнул в какой-то узкий перешеек. Сессия закрыта, регистрационная карточка уничтожена. Пусть сейчас на станциях усиленно бэкапятся логи, вероятность срабатывания фильтров мала – слишком много проходит по магистралям информации. Потерянная или закрытая нештатно сессия могла бы помочь отловить нарушителя. Теперь поздно. 
 Но отсчет продолжался, подгоняя Улисса сквозь тени развешенных вдоль путепровода дорвеев. Окружающее пространство стремительно обезличивалось, теряя остатки реальности. Люди тут не ходили – проносились клочьями тумана, обозначая загруженность канала. Если бы не сработавший механизм самообороны сети, можно было бы проскользнуть к следующему сегменту его грандиозной ловушки. 
 А так… 
 Хронометр в голове пронесся сквозь отметку «+23 секунды», когда уже полурастаявшее вдали здание мультипортала взорвалось столбом света, пронизав призрачные просторы холодным голубым сиянием. Вторая обязательная процедура. Прозвон внешних портов суперсегмента на совпадение контрольных сумм. Нагрузка на пределе возможностей, с выпадением части запросов пользовательских интерфейсов, но зато без аптайма. Отладочные работы потом, как правило, не нужны. Зато через двадцать три секунды точно будет известно, было ли несанкционированное проникновение или нет. 
 Улисс мысленно похлопал себя по плечу, наблюдая дерганые квадраты сбоящего на пределе нагрузки рендеринга. Фидер фидером, но часто и пара хопов вдоль него помогает выбраться обратно незамеченным. Дерни он сейчас рубильник, сумма на одном из портов не сойдется, а это ничтожный, но – след. Нужно выходить штатно. А для этого и старый вонючий коллектор сойдет за уютное гнездышко в пентхаусе. 
 Расчет был верным. Когда боль раскалывающейся черепной коробки проникла к нему в сознание, счетчик замер. На плюс двух. Черт побери, хватило бы и до того, куда более удобного выхода. Чем в этой грязи валяться… Хотя нет. Он не имел права рисковать. 
 Иногда хотелось без затей воспользоваться действительным, зарегистрированным выходом в сети на одно из его многочисленных имен. Но это увеличивало риск. И потому Улисс продолжал ползать по коллекторам. Сетевые кафе с личными кабинками были не для него. У персонала слишком часто возникают вопросы. Отчего это только что вполне бодрый клиент схватился за голову и повалился на пол. 
 Улисс отнял перепачканные пальцы от лица, попытался сфокусировать зрение. Дар Соратника имел свои недостатки. Его организм, та часть его сущности, что оставалась в материальном мире, упорно отторгала любую технику, начиная с простейших имплантатов, заставляя работать с высочайшей осторожностью, превращая свой мозг в мост между миром, где царил Ромул, и остальной вселенной. Хуже всего давалась работа с виртуальными симуляторами. И лютая головная боль тут была лишь одним из постэффектов, далеко не самым неприятным. 
 Улисс скрипя зубами пополз вдоль коллектора, не оглядываясь на закопченный пучок проводов, торчащих из фидера. Капли расплава тускло блестели на стенах, еще вился дымок. Тут им ловить нечего, его потаенная сила выжигала все чуждое с ненавистью, достойной лучшего применения. На поиск выхода в реальном мире уйдут сутки. Если его, конечно, станут искать. Все равно сигнатуру терминала им уже никогда не получить. 
 Пусть хоть поломают голову над тем, что здесь было. Может, чего надумают. 
 
 Десантный бот беззвучно парил в черных небесах. Его узкое тело не выдавала ни единая искра, и только чье-то сердцебиение вторило шелесту листвы на земле. Человек старается придумать себе собеседника даже в полном одиночестве. Миджер был среди них всех один живой. Только его сердце было живо. Потому разговаривать здесь можно было только с самим собой. 
 Сквозь туманный экран, ограждающий рубку от грузового отсека, смутно различалась тень согнутого в ложементе навигатор-инженера. Перед ним в поле проектора скользили волны холмов, перечеркнутых координатной сеткой. Летели они вслепую, по навигационным картам, не пользуясь локацией. Но волновало это, похоже, одного Миджера. Капрал и его восемь бойцов бездумно смотрели в одну точку, не переставая трепаться в канале, время от времени оживая, чтобы еще раз проверить затвор универсального штурмового орудия. Осмотр удовлетворял, и снова паукообразная фигура замирала, на вид полностью безучастная ко всему вокруг. 
 Миджер при этом каждый раз непроизвольно вздрагивал. Если бы его сейчас спросили, кого он больше боится, врага или этих… людей, он бы, не задумываясь, кивнул на соседнее металлическое кресло, в котором, развалясь, работал с консолью капрал. 
 Этот хоть не казался машиной, которую то включали в сеть питания, то снова отправляли на покой. Его пальцы, затянутые в перчатку гермокостюма, то и дело вздрагивали, пробегая по несуществующей коммуникационной панели. Ему явно недоставало привычного оперативного канала, но приказ был ясен – соблюдать тщательную маскировку в режиме эфирного молчания, в случае огневого контакта искать подтверждения расположению объекта, изображать планетарный патруль, пытающийся разобраться, что происходит. Важно было не спугнуть врага. 
 Миджер снова мелко задрожал. Нет, он сошел с ума ввязываться во все это. Бесполезно. Они уже мертвы, вся планета мертва. Зачем трепыхаться, затягивая агонию… Не враг и не эти безумные существа, отчего-то продолжавшие называться людьми, страшили Миджера. Он боялся самого себя. Он не справится… 
 В молчании и тишине прокатилась визгливая россыпь ругательств. Это подал голос навигатор-инженер. Что-то не сошлось в карте? Подробностей не последовало. Однако тишина на этом оборвалась. Бойцы разом ожили, задвигались. Загремело железо о железо, манипуляторы со свистом пошли ходить ходуном, кто-то что-то вполголоса сказал, в ответ раздался густой раскатистый смех. 
 Они ожили так же невозможно, как и «спали» до того. Боже мой, и ведь с этими людьми Миджеру придется двинуться на врага, в самом его логове. 
 – Пацан, звать? 
 Их бы научиться различать на глаз, без помощи автораспознавателя. Облачение капрала и навигатор-инженера было немного другим, а вот эта бравая восьмерка… лиц в полумраке не разглядеть, разве что по голосам… и манера говорить у всех была похожая. За это обращение хотелось дать наглецу в рыло. 
 Но Миджер смутно представлял, выйдет ли из этого что-нибудь путное, а потому просто ответил как мог спокойно. 
 – Миджер. 
 – Мидж? 
 – Миджер Энис. 
 – Мидж, – договорился сам с собой верзила, что сгорбился рядом с ним, загораживая остатки света. – Я Эл. Я примар сквада. Считай, вместо капрала буду. Если что. Так, капрал? 
 – Отставить, боец. Получишь с занесением. 
 – А и что. Вот до эйч-кью доедем, там повторишь. 
 – Повторю. 
 Капралу явно было все равно, что там болтает этот болван. 
 – Ну это, Мидж. Ты не тушуйся. Мы люди простые. С нами дес сек своим станешь, твою в иллюминатор. Только жопой шевели. 
 Миджер натянуто улыбнулся. Шутка ему смешной не показалась. 
 – О, другдело. Так стоять. 
 На другом борту уже щебетал какой-то не очень внятный разговор. Пересыпанный полузнакомыми корнями, он явно заставил бы покраснеть и бетонный столб, так что Миджер вздохнул и снова сфокусировал внимание на верзиле, который даже не думал от него отставать – все косился. 
 На попытку что-то уточнить перед операцией это похоже не было. Скорее так, треп от нечего делать. Скорее всего его тут просто считают за лишнюю обузу. 
 – Проводник. Оч-хор. Ты в квадрате правда был? 
 Миджер поспешил кивнуть. За кого его принимают? 
 – Так точно. 
 – Смешно, парни, мы не знаем, куда летим, а он знает. Со? Разве пустоголовый планетник нам что скажет! 
 – Эл, заткнись. 
 Капрал снова нашел себе занятие по душе – что-то строчил на портативном терминале. И отвлекаться на пустые разговоры ему не хотелось. 
 – Апро, капрал. Мне просто интересно. С чего такая секретность? 
 Капрал вздохнул, откладывая в сторону терминал. 
 – В твоей тупой башке не осталось мозгов, Эл. Ты уже бывал на Имайне? Тогда что тебе до координат? 
 – Хочу знать, откуда попрет враг. 
 Разговор за его спиной тут же стих. 
 – Браво. Если ты, задница, будешь оглядываться на сектора с большей вероятностью расположения врага, ты проморгаешь его у себя за спиной, а еще хуже – у себя под ногами. Апро, примар? Поскорей сдохнуть решил? 
 – Со, сардж. То есть ноуп. Никак нет. 
 – Вот и славно, оставь парня в покое. Стажер Энис, в разговоры с личсоставом приказываю не вступать. 
 – Есть! 
 Миджер был счастлив этому приказу. Не вступать – значит не вступать. 
 Но Эла последняя перебранка не заставила даже отступить. Он только еще больше навис над Миджером и шепотом, едва перекрывая гвалт нового фонтана сверхостроумных шуток у себя за спиной, проговорил: 
 – Нормально, пацан, все ок. Это он чтобы не отвлекали. Но мы же его не будем отвлекать, а, Мидж? 
 Миджер кивнул с обреченным видом. В покое его здесь не оставят. 
 – Мне бы только поинтересоваться, кто это у нас проводником и не придется ли его задницу спасать. 
 – Я уж как-нибудь сам. 
 – Э, парень, тут ты неправ. Кому кого придется вытаскивать в следмин, тут, на боте, никто не знает. Даже наш умница-капрал. Сечешь? 
 Миджер предпочел ничего в ответ не говорить. 
 – Так ты правда там бывал или просто похрабриться решил? 
 – Бывал. Мы туда каждый год ходили. Пешком. 
 – О, гут. Эл страшно доволен. Потому что лезть своей задницей неведомо куда Эл не хочет, апро? 
 Похоже, эта часть тела у верзилы была любимая. Слишком часто он ее поминал. 
 – Ты кстати, – не дожидаясь ответа, снова начал приставать Эл, – поинтересуйся у капрала насчет оружия. Костюмчик, я смотрю, тебе подобрали по росту, – хмыкнул он, – только с ним ты еще не боец. Автоматика, нейроконтур, лапы эти и сами звери смышленые. Только на одном этом далеко не уедешь. Нужна фора. Ее дает оружие, без него ты хоть какой проворный будь, одно слово – мишень. 
 Миджер нехотя потянул за спину руку и извлек из ранца сдвоенный ствол ручного излучателя-разрядника. 
 – Годится? 
 Эл в ответ скривился. 
 – Не годится, Мидж. Совсем не годится. Твое начальство или полоумные, или идиоты. Эта пукалка, она только для наводки по тебе послужит… Вот что. 
 Эл заговорщицки подмигнул, неожиданно подобрев лицом. 
 – Приедем, сунься к инжу. Он тебе даст что посерьезнее. Ты хоть и стажер, а часть команды. Если что – должен биться наравне со всеми. Апро, Мидж? 
 – Со, примар, – неловко откликнулся Миджер. Он перестал что-либо вообще понимать. 
 Впереди все так же переливалась проекционная панель, замер в ложементе навигатор-инженер, в грузовом отсеке все так же находились восемь бойцов в боевом облачении, рядом все так же был занят своим делом капрал. Но Миджер уже не чувствовал гнетущей тяжести черной брони десантного бота, даже полумрак этот казался скорее необходимым элементом для создания атмосферы всеобщего единения, нежели дурацкой условностью, когда кажется, что если мы крадемся куда-то, то должны говорить тише и выключить весь лишний свет. Все было совсем не так. 
 Неожиданно для себя Миджер осознал, что вся эта братия слишком привыкла к полумраку технических палуб, тесноте кают и близости общения. Они не понимают его чувства зажатости в консервной банке, не понимают, что такое быть с человеком не на короткой ноге. Это часть, и преогромная часть, их работы, повседневного быта перелетов от прыжка к прыжку, в тишине неведомого пути из настоящего в будущее. Они – десантники. 
 Смог бы он так жить, не вспоминая, не думая о том, что в следующее короткое мгновение его жизнь может оборваться в никуда, даже не от удара вражеского боевого космомодуля, а просто так. Корабли исчезали в полете, и никто не знал, что случилось с их экипажем, следов возможной катастрофы тоже не находили. Не было известно даже, успел ли корабль совершить прыжок, что-то случилось в канале, на выходе или уже при подлете к точке назначения. 
 С окончания Века Вне мало что изменилось – оставался враг, только он стал ближе, оставался большой враждебный космос, только он ближе к человеку становиться не спешил. Только тогда не было планет, на которые можно было бы вернуться. Впрочем, что этим десяти воякам чужие планеты. Давняя мечта, до исполнения которой дожить можно было только грезить. Думать о возвращении домой не мог позволить себе никто из них. 
 А сам Миджер? 
 Он почувствовал неловкость. Его так и тянуло выделить себя, сказать – вот я, а вот они. Хотя чем он, если подумать, лучше них? Боец никакой. Полон страхов, сомнений, неуверен в себе, замкнут. А они – свободно зубоскалят, хлопают друг друга по плечам, так что звон стоит. Они игнорируют его не нарочито, а потому, что он молчит. Раз человек молчит, ему есть о чем подумать, и давешние расспросы Эла – не более чем дань обязанностям примара, ведь с этим человеком придется идти в бой, нужно понять, что он и кто он. 
 Шалости время от времени пробуждающихся от спячки бойцов продолжались своим чередом. Под смех остальных бойцов двое отцепились от кресел и отошли в сторону, к ящикам с амуницией, разом подняли с палубы наполнившиеся энергией манипуляторы, уперлись тремя из четырех в шпангоуты, свободным манипулятором помахивая перед лицом «противника». 
 Кажется, это была какая-то игра. Миджеру с трудом удавалось уследить за молниеносными выпадами металлических змей. Они не то фехтовали так, не то просто упражнялись в контроле. В этом танце двух манипуляторов было что-то завораживающее. И опасное. Сцепись друг с другом, эти двое могли повредить бот – его легкая экранирующая оболочка не была рассчитана на ходовую мощность даже разведывательного гермокостюма. Однако капрал даже не взглянул в их сторону, молчаливо одобряя странное развлечение. 
 Еще одна волна смеха, и шипение манипуляторов прекратилось. Двое похлопали друг дружку по спине, остальные осыпали их язвительными насмешками. Хороший момент. 
 – Капрал. 
 Он произнес это как можно тише, но слух был обострен здесь не только у него. Трое или четверо мельком обернулись, но предпочли не встревать. 
 – Да, стажер. 
 – Разрешите обратиться. 
 Капрал досадливо поморщился в ответ. 
 – Ну. 
 – Я действительно знаю этот район… немного. Нам достался неприятный участок, капрал. 
 – А именно? 
 – В смысле, если мы встретим врага… там очень густая растительность, деревьев мало, но очень густой подлесок… кустарник, знаете? 
 – Примерно. Так в чем проблема? 
 – Проблема в том, что там сейчас в земле полно оврагов и гротов, вымытых во время наводнения позапрошлого года. Они за это время изрядно заросли, так что там черт ногу… 
 – Понятно, пересеченная местность. 
 – Нет. Не то, там под землей, достаточно глубоко, есть система карстовых пещер. Про которые говорил ваш капитан. Они начинаются далеко на северо-западе, а здесь выходят к поверхности лишь в паре мест… выходы сильно размыло водой, сейчас в них, должно быть, уже можно более или менее протиснуться даже в тяжелом штурмовом облачении… 
 – Значит, могут проникнуть и они. Идеальный вариант, и от главного входа в систему далеко. Если залягут, то никакими силами их оттуда своевременно не выбить. Только с орбиты. 
 – Вот именно, капрал. Нам достался неприятный участок. 
 Было видно, как тот шевелит в полутьме толстыми негроидными губами, о чем-то споря сам с собой. 
 – Они запускали два раза сейсмобуй. Его эхо зафиксировали ваши наземные станции. Значит, враг может знать о подземных системах этого района, по крайней мере крупных. Но случайные промывные выходы позднего времени им не прозвонить. Нет, стажер, зря ты панику разводишь. Враг скорее всего будет в другом месте, хоть бы и в области выхода этой системы к поверхности. Туда больше людей послали, группы лучше оснащены. Нам предстоит легкая работенка, сынок. 
 И капрал снова замолчал, вернувшись к своему терминалу. 
 – Но если мы эту работенку не выполним, Имайну конец. 
 Миджер сам не ожидал от себя таких слов. Или у него вдруг появилась надежда? 
 – Если мы ее не выполним, тебе уже будет все равно, Мидж. 
 Эл был тут как тут, с налету напоровшись на яростный в своем отчаянии взгляд Миджера. Впрочем, ему было плевать на взгляды. 
 – Десантник, который не справился, погибает первым. 
 Откуда-то сзади раздался густой смешок, и невидимая фигура посоветовала Элу «рассказать парню конец этой шутки». 
 Эл пожал плечами, громыхнув железом. 
 – Десантник, который справился, погибает вторым. Но его порой случается и хоронить. Апро, стажер? 
 Миджер изобразил улыбку. Смешно, чего и сказать. Живот опять скрутило страхом. 
 Неожиданно подал голос навигатор-инженер. Миджер аж вздрогнул. В отличие от визгливых ругательств обычная речь у него была такой же неживой, как и его бледное лицо в сполохах сигналов наведения. 
 – Хватит, Эл. Достал со своими хохмами топорными. Дайте немедленно пацану тренажер. Скоро прибытие, а мы не знаем, как он управляется с оружием. 
 Миджеру, который мысленно ругал себя за забывчивость, молча подали таблетку эмулятора. 
 Трясущимися пальцами он полез в основание гермошлема, где был приемник. Кажется, лучше закрыть шлем, чуть прикрыть глаза… Нужно уйти куда-нибудь, подальше от всех этих лиц. 
 Странно, но теперь, после активации нейроконтура, прогонные симуляторы воспринимались совсем иначе. Обычно Миджер словно впадал в сумрачное полубессознательное состояние, сознание только частью касалось того потока импульсов, что будоражили программируемую на работу определенного рода нервную систему. Сейчас все было иначе. 
 Он оставался на борту погруженного во мрак бота, видел капрала, оставившего наконец свой терминал. Различал шипящие ругательства инженер-пилота, опять поймавшего карту на устаревших сведениях. Слышал бессмысленный треп бойцов. 
 И вместе с тем был далеко отсюда. В мире, где жило оружие, а человек был всего лишь его придатком. 
 Огнедышащие, изрыгающие энергоразряды механизмы, управляемые снаряды, бронебойные сгустки сверхплотного вещества, плазменные, когерентные излучатели, информационные каналы, бронеплиты, маскирующие экраны. 
 Эти неживые вещи жили своей жизнью, рождаясь в светлых лабораториях, где другие сложные механизмы прилаживали каждую деталь, по сотне раз тестируя каждый узел, каждую цепь. Лишь после окончания последней стадии тестирования они получали право заполучить себе человека, одетого в броню, и потому не такого уж слабого. При желании с помощью мастерства пилота можно было скомпенсировать неизбежные недостатки идеальной боевой конструкции – большую отдачу, медленный цикл перезарядки, недостаток боеприпаса в обойме. 
 Неуклюжие механизмы в живых руках становились той идеальной машиной для уничтожения врага, для чего их и создали на этот свет. Нужно только научить глупое существо из плоти и крови жить с собой единым целым, продолжением тончайших приводов и активаторов, ускорителей и рассеивателей. 
 Миджер с удивлением чувствовал, что это неведомое знание – быть с оружием единым целым, пусть оно и было для него внове, уже не пугает, а заставляет уважать людей, потративших жизнь на разработку того, что может помочь человечеству выжить, а лично ему, Миджеру, обрести хоть какую-то опору под ногами. 
 Увы, уже сейчас он понимал, что реального опыта стрельб хотя бы на полигоне ему никакой симулятор не заменит. Но пусть хоть так. Каждая секунда проносящегося сквозь него потока дает ему лишний шанс, а им всем – возможность выполнить поставленную задачу. 
 Бот уже начал заметно снижать скорость, когда корпус сотряс удар, перекрытый хрустом в перегруженных двигателях. 
 Миджера сорвало с места, он даже не успел уцепиться манипулятором за поручень, закрепленный между шпангоутами. В последнее мгновение его подстраховал за пояс капрал. Рухнуть с налету головой вниз Миджеру не посчастливилось лишь чудом. Капрал вернул его на место, а сам ринулся в рубку. 
 – Какого черта?! 
 – Я говорил, что эти карты ненадежны! 
 – Выхлоп был?! 
 – Без него никак. Только перегрузка и автоматический реверс. 
 Капрал сочно и многословно выругался. 
 – Да брось, уже подлетаем. Ты же не думаешь, что они здесь никого не ждут. А местное корыто должно пылить. Обязано. Иначе… 
 – Иначе я тебе дома устрою «пылить». У нас спектр выхлопа не тот, чтобы громогласно об этом кричать на весь свет. Вот паскудство. 
 И капрал снова вернулся на место, хмуро разглядывая занимающих штатные места восьмерых бойцов. Все понимали, что злить сейчас капрала ни к чему. 
 Миджер ошарашенно огляделся. Грубо вырванный из морока обучающей программы, он потерянно шарил по скрученному узлами мышц телу, пытаясь понять, успел он обо что-нибудь удариться или нет. Но постепенно рефлекторная скованность исчезла, а боль оказалась всего лишь эхом резкой нагрузки. Капрал его поймал грубо, но эффективно и без последствий. Да, на одной реакции такие фокусы не проделаешь, тут нужно идеальное чутье равновесия космического штурмовика-пехотинца со стажем и боевым опытом. 
 Миджер благодарно кивнул, раскрывая гермошлем. Аварийный свет, раньше казавшийся ему тусклым, едва рассеивающим полумрак грузового отсека, теперь бил в глаза, заставляя жмуриться. Зрение, даже прокачанное нейроконтуром, адаптировалось слишком медленно. 
 – Вот так же погиб мой брат. 
 Один из замерших как прежде вдоль посадочных гнезд бойцов чуть пошевелился, кивая туда, где должен был влепиться в ребро комингса Миджер. 
 – П-простите? 
 – Только это было на борту нормальной космической шлюпки, а не такого корыта. Навигатор ошибся траекторией, зацепил ферму. Все, кто был пристегнут, отделались переломами ребер, остальных разбило в лепешку. 
 Миджер не сразу понял, что ему хотят сказать. Он всегда думал о войне как о риске умереть, но умереть – хоть во сне, хоть в бою – от оружия врага или в результате столкновения со слепой стихией. А не по дурацкой случайности… 
 – Глупо? Да, глупо. Он выжил во многих боеоперациях, а умер по ошибке пилота и собственной – согласно инструкции «во время перелетов личсостав должен оставаться в персональных гнездах», – процитировал он. – А вы говорите, война. 
 Наверное, каждый сейчас подумал о том же. Вообще же удар, выбросивший Миджера обратно в реальность, словно опять повернул выключатель. Люди, минуту назад смеявшиеся, шутившие и разговорчивые, снова стали молчаливой стеной, закрывшись в собственной скорлупе. Уже где-то там, впереди. Навигатор-инженер сказал, что подлетаем. Этого было достаточно. 
 Нужно спросить капрала. Личный канал мигнул красным и стал зеленым. 
 – А это ничего, вспоминать всякие несчастья… перед возможным боем… 
 – Традиция. Лучше успеть помянуть павших сейчас, а помянуть тебя успеют всегда. 
 Миджер счел за благо заткнуться. Что он знает о жизни и обычаях этих людей? Пусть. Он сможет оставить свой страх при себе. Он соберется. Он… 
 Он только сейчас заметил, что окружавшие его люди отчего-то разом перешли на язык матерей. 
 – В том скваде, где я начинал служить, примаром был парень, Солом звали, с какой-то отдаленной планеты, не помню названия. Планета была полудикая, из терраформированных – пустоши и сильно минерализованные родники. Так он нашим оранжереям на базе готов был молиться, а наш паек водяной вообще считал жуткой роскошью – у них он был еще меньше. Отчего-то там опреснение очень сложным выходило. Так он, пока мы в охранении базы служили, все норовил про запас воду в банке под койкой спрятать. И однажды, понятное дело, у нас накрылась центральная воронка. Трепало ужасно, а уж залатывать внешнюю броню приходилось – это вам не хуже, чем под обстрелом, весь персонал мобилизовали тогда, даже яйцеголовых. Ну, возвращаемся, потные, злые, норму-то выделить себе не удосужились на помывку. Приходим, а вся каюта просто пропитана водой, хорошо, ничего не коротнуло. Не знаю уж, сколько Сол там воды наэкономил, только сделала она из наших четырех коек губку. 
 Несколько человек коротко хмыкнуло. Остальные слушали молча. 
 – А через неделю после этого, во время налета, Сол погиб. Он был хорошим примаром и погиб в бою. Жаль, что я так и не запомнил название его планеты. С ним и капралом тогда погибла большая часть нашего сквада, накрыло тяжелым зарядом. 
 Все молча отсалютовали, даже капрал присоединился. Но вступать в разговор не стал. Ему наверняка было что сказать, но он предпочитал держать это в себе. 
 – Бывает и другое. Когда я только стажировался после летной, – это навигатор-инженер снова показался в общем канале, перегородка мешала ему говорить своим голосом, – моим наставником была назначена совершенно седая и невероятно старая для нас всех женщина-пилот по имени Эллис Тревор. Она была родом с Альфы, это было еще до того, как туда перестали ходить регулярные рейсы. Она была удивительным пилотом, мастером высочайшего класса. Ей бы водить тяжелые крейсеры, но она упорно предпочитала малотоннажную технику, как раз такую, к которой привыкли вы, десант. 
 А на фронтире тогда каждый день что-то происходило, постоянные стычки, а с ними – полевой ремонт, зачистка внешних уровней после бортового контакта… сами понимаете. Штурмовики и пилоты проходили ротацию раз в сутки, тремя-четырьмя сменами, потери были колоссальные, так все выматывались напрочь. И только она – день отлежится, снова в бой. Возить бойцов, жечь вражеские истребители. 
 Я просто не мог на нее наглядеться, когда перепадало быть рядом во время боевой переброски. Сколько раз в немыслимых ситуациях она спасала всех нас, выходила из-под огня, доковалась на месте без притирки – с разбега, только челюсти клацали. Куча отличных парней осталась жива только благодаря тому, что наша мобильность была просто на уровень лучше, чем у других. А враг, вы знаете, он любит охотиться на оптимальные мишени. Наша посудина им таковой не казалась. 
 Навигатор-инженер надолго замолчал, с новым пылом принявшись костерить себе под нос кого-то неизвестного. Миджер почувствовал, как бот резко повело влево и снова тряхнуло, но на этот раз совсем едва ощутимо. Снова тишина, а рассказ не спешил продолжаться. Однако прерывать его никто не стал, все молча глядели перед собой. Каждому было что вспомнить. А что было вспоминать Миджеру? Мать никогда не рассказывала, как погиб отец, а спросить у дяди Остина не хватило ума. Да и стал бы он до этого дня задумываться о таких вещах. Он все носился со своими страхами. Что ему чужие рассказы. 
 Миджер неожиданно для себя почувствовал, что они ему и правда нужны. 
 – Я закончил стажировку с отличием, однако на прощание Эллис Тревор на меня даже не взглянула. Сказала лишь – пытайся сделать хоть что-то, что тебе дано природой. Не отдавай себя им задаром. 
 Миджер покосился на согнутую фигуру в сполохах огней. Нехорошие слова, ой, нехорошие. 
 – Я стараюсь следовать ее совету. Пока – выходит. А недавно мне случилось узнать, что она умерла. Не на гражданке – туда ее спихнуть не смогли. И не в бою, как она того хотела. Она просто однажды не проснулась после двухсуточного дежурства на орбите, когда ждали появления врага, а он так и не появился. Приехали. 
 Бот дернулся и глухо осел на какое-то неровное основание. Никто не двигался с места. Дружного салюта на этот раз не получилось. Странная история. Странная и страшная. Что толку в этой жизни, если даже умереть не можешь так, как тебе того хочется. Случайности тут уже не было места, и списать на нее не выходило. Можно ли верить в судьбу? После этой истории – можно. 
 – Наружу! По двое! Марш! 
 Капрал рывком встал, распахивая боковой люк. Бортовое освещение тут же погасло, превратившись в цепочку фосфоресцирующих огней. Оружейные контейнеры справа от люка раскрылись с коротким лязгом, показывая свое тускло отсвечивающее металлом нутро. Первые двое – Эл и его секунд подхватили с держателей, забросив свои штурмовые орудия за спину, что-то короткоствольное, для ближнего боя, захлопнули шлемы и ринулись в царящую снаружи тьму. За ними поспешили остальные шестеро бойцов, вооружаясь уже серьезно – с коротким электрическим шипением врастали в разъемы наружной брони гермокостюмов шлейфы, направляющие хомуты фиксировали тяжелое оборудование к суставам экзоскелета и основаниям щупалец-манипуляторов. 
 Миджер заметил, что перед прыжком почти все сначала прикладывают что-то к мембране для экстренных инъекций в полевых условиях. Вздернул подбородок, приложил ладонь, и вот он уже снаружи, невидимый и неслышимый отсюда. 
 Именно тут колени начали как назло предательски трястись. Снова. Пятый раз за вечер. Именно теперь Миджер возненавидел себя с силой, до того ему просто неведомой. 
 – Пошли. Закрывай шлем и пошли. 
 Позади него стояли навигатор-инженер и капрал. В руках у каждого сиял микрошприц. Капрал протягивал такой же Миджеру. 
 – Скорч? 
 Миджер не спрашивал, он утверждал. 
 – Да. 
 – Н-не надо. 
 Они переглянулись. Серьезные лица. Никакого удивления или насмешки. 
 – Тогда положи в аммопэк. Будет под рукой, если что. Там тебе будет не до геройства, парень. 
 Миджер коротко кивнул, захлопывая лицевую пластику гермошлема. Нужно вооружиться. Чем-нибудь легким, с чем он справится, но достаточно тяжелым, чтобы можно было отбиться в случае чего. 
 Оказалось, что виртуальный тренинг не прошел даром – на взгляд он отличал разные классы вооружений и даже узнавал модели. Излучатель, импульсное ружье, гранаты – электромагнитные и обычные, захватить несколько штук, вот запасной универсальный ранец, сойдет, плазменный резак для ближнего боя – на пояс, короткий бронебойный автомат, два рожка химических ампул к нему – невероятно эффективная штука, когда враг так консервативен в выборе материалов. Завершила его коллекцию мощная электроразрядная установка, крепившаяся подвесом к поясу. Если что – можно пытаться даже ввязаться в перестрелку. Если занять правильную позицию, как учили его на курсах. 
 Когда это было… 
 Так. Страха еще полно. Но Миджер уже поймал в себе какую-то еле слышную искру. Он хотел идти в бой там, на плацу, он хочет этого и сейчас. На самом деле. Всерьез. 
 Две змеи манипуляторов хлестнули по мягкой лесной земле, гася тяжесть прыжка – вместе с амуницией он сейчас весил лишь чуть меньше полутонны. Миджер обернулся и успел только заметить, как дождавшийся высадки последнего человека бот абсолютно тихо оторвался от земли, подбирая опоры, и канул куда-то в кромешную тьму, разглядеть которую не смогли помочь даже чуткие сенсоры гермокостюма. 
 Все начиналось совсем не так, как он ожидал. 
 Буднично, автоматически, тихо и размеренно. Впереди бойцы, знающие свое дело, а позади он, никому не нужный «проводник». Хоть и с целым арсеналом на поясе. 
 – Стажер, за мной, шагом. 
 Канал был чуть нестабилен, слова шли рывками, как всегда бывает в режиме прямого импульсного обмена. Вблизи врага по-другому было нельзя. 
 – Есть. Только я не… 
 Полыхнула зарница. В небе возносился, пылая, импульсный звуковой маяк, расцвечивая окрестности жуткой рябью визуального интерпретатора. 
 Остальные члены сквада были рядом. 
 
 Те долгие недели я вспоминаю с большим трудом. 
 Туманом покрытые дни, бесконечные ночи, полные горького вкуса крови. Каждое движение причиняет боль, каждая мысль – раскаленное шило в затылок, кусок в горло – глоток расплавленного битума, воспоминание —…воспоминаний почти не было. 
 Это было как наркотическая ломка – шершавым языком подворотен немногие мои старшие знакомые описывали это именно так. Невозможность не то что нормально существовать, отвращение от самой жизни, лютый страх, что это никогда не кончится, и придется жить… жить?.. да, жить с этим до конца своих дней. 
 Только теперь, после второй своей встречи с Корой, я понимаю, что страх тот был не просто страхом. То, что заменяет мне душу, было мудрее моего разума, оно знало так же точно, как то, что я умру: недели, погруженные в ад бесконечного океана боли, мне не забыть. Они не оставили меня, напомнив о себе в последний момент, когда стоял вопрос о жизни и смерти единственного любимого существа на этом свете. Память долго ждала, чтобы взять надо мной верх, не оставив выбора. 
 Потому что колючий песок простыней под моими ногтями сидит во мне до сих пор. И боюсь я, что «Сайриусом» правит не моя воля, не моя нечеловеческая душа, а тот стакан воды на тумбочке у кровати, тусклый взгляд матери и мысли о Коре. 
 Тянущее страдание бродило в моем теле, не желая останавливаться, прорываясь то вязкой струей кровавой слюны, то стеклянным хрустом в позвоночнике. Выносить это было выше человеческих сил, но человеком я не был. Впервые мне эта мысль пришла не после приступов всевидения за годы до того, я был слишком мал, чтобы оценивать происходящее. Эта мысль мне пришла утром, когда я, едва поднявшись на ноги, сделал четыре шага в сторону ванной. Там, в зеркале, я усилием заставил себя взглянуть на измордованное постоянными приступами свое тело. 
 И ничего не увидел. Передо мной стоял жилистый парень со звериным взглядом запавших глаз, но на этом следы болезни заканчивались. Да, пара синяков – мой организм продолжал отторгать чужеродное, да неуверенные движения. Но выглядел я словно дворовой «социал», наркоман или забулдыга после бурной вакханалии с такими же, как он, отбросами общества. Не более. Теперь я понимал вздохи матери, не знавшей, что сказать, нужно ли мне помогать или «само пройдет». Она могла жутко расстраиваться, глядя, что творится с ее сыном, но что на самом деле творилось, она не понимала. Не видно было следов продолжавших мучить меня болевых приступов, а что я не отвечаю на расспросы и не иду в социалку – горе мамино, совсем сын распустился. 
 Недели тянулись, а я все также вяло ел – оказывается, было так – сутками не вставал с постели, смотрел в одну точку и молчал. 
 Боль, которую невозможно было выдержать, оставалась внутри, и неведомые мне защитные механизмы продолжали работать, помогая мне не только перенести муку собственного взросления, а еще и сделать это незаметно для окружающих. Тем самым я не попадал в лапы корпоративных коновалов, тем самым я лишался помощи матери, которая была для меня всем и для которой я тоже был всем на свете. Судьбе не дано было позволить нам помочь друг другу пережить эти горькие недели вместе. 
 Поняв, что я невольно остался наедине со своей личной преисподней, я не нашел ничего более умного, как просто вернуться на кровать, где замереть, свернувшись. Мне уже просто органически хотелось остаться одному. Жить – одному, умереть – одному. Не из детской мести к окружающему миру. Потому что я не видел иного выхода. 
 Когда меня немного отпускало, я разжимал стиснутые зубы, со скрипом распрямлял свой окровавленный изнутри панцирь и пытался что-то делать. 
 Однажды мне даже удалось выбраться из дома. 
 Я оделся, в последний момент выглянув в окно и увидев там налет грязного снега, с удивлением подумал, сколько же прошло времени. Пришлось переодеваться в теплое – в моем состоянии только простудиться не хватало. В жилых районах как раз должен свирепствовать очередной штамм завезенного из загаженной Сибири гриппа. 
 Улицы встретили меня новыми размахнувшимися между стремительно возводимых башен мостами и уровнями. Кажется, еще вчера в нашем дворе было куда светлее. Мы стремительно продолжали погружаться на дно общества будущего, где место было лишь для ценных работников Корпораций. Но тогда меня это интересовало не более чем других таких же бедолаг. Они думали о том, как выжить. Я думал о том, как выжить мне. 
 Социалка встретила меня пустотой коридоров – середина класса по обычному расписанию. Я пулей залетел на шестой этаж, где размещался учсектор, где выяснил, что мне снова продлен академотпуск по болезни, но там уже волнуются, смогу ли я продолжать учебу. Я заверил, что знаю все предметы и все хвосты досдам до марта. Надежда на возвращение к обычной жизни у меня еще была. 
 Однако занимали меня вовсе не шансы побыстрее избавиться от этой странной болезни, к которой я уже начинал привыкать – меня интересовала Кора. 
 Да, ее родители приходили и забрали документы. Сказали, что она нуждается в срочном лечении и они переезжают ближе к центру. Нет, куда – не сообщили. И подозрительный взгляд вослед. Я уходил со смешанным чувством досады и горечи. 
 Она ушла от меня. Или ее увезли родители. Она поняла, что было причиной того случая. Она приняла меня за невесть что, перепугалась насмерть. Всполошила родителей. Те предпочли убраться из этого района побыстрее. 
 Именно так мне все тогда и виделось. Что ж, сам виноват, у тебя хватило ума совершить то единственное, чего делать было нельзя – ты сумел заставить ее, бесстрашную, считать себя ее смертельным врагом, чужаком, нелюдем… 
 Я уже чувствовал, вышагивая по пустым лестничным маршам и бесконечным коридорам социалки, подступающую к горлу новую волну. Но отступить в тот раз я уже не мог. Был на свете человек, который смог бы мне помочь. Мне нужно было добраться до Мартина. 
 Не знаю почему, но мне было мало, чтобы кто-нибудь поверил в мои бредни. Нужен был человек, который послушает меня и разыщет Кору. При ней начался этот кошмар, она поможет мне его закончить. Я ей объясню, я ей покажу… пусть она вовсе не такая, как я. Пусть все эти пустые домыслы и привели меня к той последней черте, у которой я теперь замер. Но будь она самый обычный человек, без нее я уже не мог и знал так же точно, как время, через которое я замру на месте, не в силах двигаться от боли, и до того момента мне нужно было вернуться, обязательно вернуться… 
 Мысли мои уже начали привычно путаться, когда я дотащился к двери, на которой темнела старая табличка «Мартин Ки, тренер». Сколько себя помнил, эта дверь всегда была открыта. В тот день она оказалась заперта. 
 Я сунулся в тренировочный зал, там были какие-то завсегдатаи, однако где Мартин, никто не знал. На меня косились, мой вид и правда внушал опасения, так что я поспешил убраться. Сначала хотел оставить записку, потом бросить ему в оффлайн мессидж, однако метроном внутри меня уже торопил, громыхая набатом, и я решил оставить этот разговор на потом. Пусть вернется, поговорим. Все равно он ай-би не пользуется, без толку все. 
 Так ничего толком не добившись и ни о чем не разузнав, я потащился домой. К ногам у меня как будто камней навязали – ввалившись в нашу квартирку, я рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Мама со вздохами помогла мне раздеться, потом покормила чем-то, что-то говорила… не помню. 
 Оказывается, можно жить, пропитываясь болью пополам с тоской о потерянной любви. Некоторые назовут то, что пережил в те недели я, не жизнью – существованием на грани выживания. Неправда. Для меня это было жизнью, потому что ничего другого взамен у меня не было. Только смерть. Но смерть уже тогда справедливо казалась мне путем не упокоения, а лишних страданий. Я знал, о чем эта притча. 
 Вернулся я из небытия моей личной боли однажды утром. Нет, она не отступила. Но я сразу понял, что все, больше не будет так, как было, все будет по-другому. Потому что мне не пришлось вставать, чтобы понять, с мамой что-то не так. 
 Мир вокруг меня больше не был шершавой бетонной крошкой по оголенным нервам. Он стал, раз и навсегда, хрустальным лабиринтом огней. Хрупким, нежным. Живым. 
 Потому что вокруг жило все – неживое жило по-своему, живое же расцветало такими красками, что впору было расплакаться. И одной из этих красок – неизбежным финалом хрустальных переливов радуги – был серый цвет смерти. Когда смазываются краски. Когда замирает жизнь, покидая этот мир навсегда. Отправляясь к вечному свету, что окутывает глубины космоса. 
 Умирала моя мама. 
 Она сидела ко мне спиной, ясно различимая через бездушные стены бетонной коробки, облокотясь о край стола, и смотрела на мельтешащий за окном рой злых белых мух. Мысли ее были не о черной кляксе разворачивающейся в ней машине раковой опухоли, она думала о чем-то очень хорошем. Что было в ее жизни прежде. Чего ей так недоставало сейчас. 
 Упала она неожиданно даже для моего внутреннего зрения. Вот ее умирание еще сидело внутри спокойно и тихо, а вот уже взяло верх. Я не успел подхватить ее на руки, сквозь пожар в мышцах пытаясь прорваться туда, к ней. Я не успел, а она упала, легко и беззвучно, как ложится первый осенний снег. 
 Я стоял над ней, не смея ее тормошить. К чему эти рефлекторные движения. Мне не было дано ей помочь. Мама. Прости меня, я не мог это исправить. У меня был свой ад, у тебя свой. Но мне суждено было пройти сквозь него к новой жизни, а тебе, похоже, нет. 
 Я сделал шаг назад, протянул руку, вызвал по настенному терминалу муниципальных спасателей – врачей из корпоративных страховых клиник нам не было положено по статусу. Прошло полтора часа, прежде чем они прибыли. Обычное наземное корыто. Двое санитаров обколотого вида, с помповыми ружьями «для безопасности», медичка с полупустым ранцем. 
 – У мамы рак, точнее не знаю. 
 Сострадания от них было не допроситься. У них таких случаев по двадцать на дню бывает. Только и хватило уделить внимание проверке социальных полисов – моего и мамы, связаться с диспетчером, принять решение. 
 – Мы положим вашу мать в стационар. Вот адрес. Загляните туда сегодня же. Нужны лекарства. И еще… – медичка смерила меня холодным взглядом, – если есть финансовая возможность – переведите ее в место поприличнее. Взрослые еще в семье есть? Родственники? Ладно. Подняли, понесли. 
 Я быстро оделся, догнал каталку уже во дворе, мама оставалась без сознания, дышала мелко и неровно. Я хотел было сунуться следом за ней в машину, но меня вытолкнули с коротким «не положено». Дверца хлопнула и растворилась в толще взбаламученного снежного марева. 
 Пришлось вернуться. 
 Поднимаясь на нерасторопном скрипучем лифте, я пытался в уме прикинуть, сколько оставалось денег на наших соцсчетах, и радовался одному лишь тому, что маме не пришло в голову вызывать медиков мне. 
 Хлопнула дверь. Услужливый терминал высветил мне нужные цифры, не густо. Но на первое время должно хватить. Нужно только подписать доверенность на расходование с моей части счета. 
 Странно, но все эти суматошные метания меня словно напрочь отключили от необходимости терпеть какую-то боль, вспоминать кого-то. Мысли не метались, а нескончаемый не проходящий вопль нервных окончаний стал чужим. Что мне до этого всего. Мне есть о ком сейчас заботиться. Не о себе, нет. 
 Ближе к вечеру я уже подходил к больнице, что была указана на карточке. Я рассчитывал на худшее, но никто ничего не перепутал, маму привезли именно сюда. Да, поместили в реанимацию, к ней сейчас нельзя. И доктор занят. Вам ответят на вопросы позже. Вы же знаете, у нас вечный недокомплект. Да, вот лист необходимых медикаментов и процедур. Тут красным выделено жизненно важное, все уже сделано, не беспокойтесь. Да, вычтено до кредитного лимита. Но чтобы в этом был какой-то смысл, нужен второй этап – вот оно тут зеленым, видите. На них денег соцпакета не хватит. Ах, еще ваш? Ладно, распишитесь здесь. Вашу карточку, пожалуйста. 
 Я наблюдал за этой натужной суетой, а сам уже не мог видеть эти проклятые цифры. За ними была не жизнь – я видел, что творилось в организме матери, но это была надежда протянуть еще хоть сколько-то без боли. Дать нам обоим последнюю возможность поговорить. Вот чего я хотел. 
 В длинном, бесконечно длинном списке процедур тех из них, которые продолжали бы выполняться даже без денег на счету, было до слез мало. При желании мама даже будет некоторое время в сознании. Нужно было испытать то, что испытывал все эти недели я, чтобы не пожелать такого никому. Это была бесплатная, гарантированная любому в современной Европе, полноценная, чудовищная, подпитанная глюкозой из капельницы агония. 
 Да, как только вашей матери станет лучше, мы вас тут же вызовем. Посидите… 
 К черту. 
 Я заковылял к выходу, кляня себя за беспомощность. Нужен банковский терминал. Желательно, принадлежащий «Эрикссону». Там лежали переведенные со счета в «Джи-И» заветные деньги, которые достались мне после того печального опыта работы на наемном рынке и которые я с тех пор так и не трогал. Пригодились. Более важного повода не будет. 
 Долго таскаться по заснеженному городу не пришлось – на втором уровне соседней башни сверкал знакомый логотип. 
 И деньги тоже оказались на месте. Даже с хорошими процентами. 
 Два звонка в медицинские центры с хорошими рекомендациями в сетях – свободные места экстренной терапии в отделениях онкологии оказались лишь в одном из них. Суммы, которые мне при этом назывались, были вполне умеренными – «условно бесплатные» лекарства по соцпакету обходились мне всего в полтора раза дешевле, к чему в довесок прилагались еще и привычные поговорки про лечить-калечить. Через полчаса я снова был в муниципальной больнице и под скучающим взглядом дежурной оформлял перевод. 
 – С чего вы вообще взяли, что у нее онкология? Сейчас такой грипп гуля… 
 По ненависти мой взгляд, наверное, побил бы в тот миг мировой рекорд. 
 – Но анализы же даже еще не все поступили, еще ничего не известно… 
 – Через полчаса ее заберут. Будут проволочки – ждите иска. Против вас лично. 
 Я ушел, сквозь волну накатившей на меня звериной ярости уже почти забыв о своем в клочья разодранном изнутри теле. Нужно было отвлечься, пойти куда-нибудь… в синескоп, постараться там отвлечься. Не дать себе погрузиться снова в этот туман. Пусть будет вокруг эта хрустальная жизнь. А что поделать с собой, я придумаю. 
 Однако никуда я не собрался. У привычной рамки сканера я остановился, поднял глаза и понял, что ноги меня привели домой. 
 Поднимаясь на знакомом до тошноты раздолбанном лифте, я все пытался понять, что же со мной происходит, что происходит со всем вокруг меня. Мама была лишь частью того, что подняло меня из ступора. 
 Второй частью, неожиданно для себя понял я, была Кора. 
 Она была здесь. Со мной. 
 Она сидела на этой кухне, пила чай, гладила меня по голове, а я рассказывал, как тяжело мне сейчас на душе и как там мама. 
 Она даже что-то говорила, только не расслышать что. За стуком сердца. За сладкой тоской в груди. 
 Я ничего не придумывал. Она была здесь. Весь мир был для меня раскрытой книгой, в мире продолжала быть она. Пусть далеко. Та нота, что приносила во вселенский хор ее душа, продолжала звучать, и теперь я ее слышал, не видя ее саму, не зная, где она и что с ней сейчас. 
 Удивительное открытие оставляло меня один на один с беспомощным желанием глупо улыбаться голым стенам. Да, я буду ее искать, я буду искать ее всю жизнь, сколько хватит сил дышать. Но это будет не поиск потерянного клада, это будет просто путь домой. Сам же дом в душе всегда со мной. 
 Так я сидел всю ночь, глядя в одну точку, разрываемый нежностью и горем. Мама тоже была со мной. Она всегда будет со мной. Благодаря ужасному чуду моего естества я мог себе позволить счастье навсегда останавливать мгновения бытия. То, что у обычного человека рано или поздно становится лишь самообманом, грубым фетишем, на который можно лишь молиться, но с которым нельзя жить одной семьей, у меня, я понял это раз и навсегда, было не так. После боли которого уже перерождения во мне хватало места для многого. 
 Для любви места было больше всего. По крайней мере тогда мне так казалось. 
 Мама, держись, я еще поцелую тебя. 
 Кора, не бойся меня вспоминать, будь доброй. 
 Впервые за все последнее время я заснул. Мне снились какие-то крылатые тени, я парил в воздушных потоках пузатым неуклюжим цеппелином, а они молча глядели на меня сверху, один грациозный взмах – и их уже нет. 
 Проснулся от холода в ногах. Распахнутая форточка стучала на сквозняке, с подоконника капало. Я заснул сидя, на том самом стуле, с которого упала мама. Это было вчера. Как в прошлой жизни. 
 Сегодня боль уже не ломала все тело, сконцентрировавшись слева в боку. Не будем думать об этой глупости. Мне нужно было еще многое сегодня сделать. 
 Я как мог быстро оделся, подтер лужу на полу, закрыл все фрамуги стеклопакета, лишний раз подергав за ручку. Выключил всю домашнюю технику, остатки еды без сожаления выкинул в мусоропровод. Кто знает, когда я сюда сумею вернуться. Так. Нужно захватить с собой ай-би, карточки документов. Хотел отыскать в коробках фотографию, где мама и отец, и я маленький. Но потом передумал. Моя память сбережет все, как сберегла в себе Кору. Мне не нужны были бездушные символы. Этот мегаполис сам по себе – одно огромное напоминание. 
 Замок щелкнул электромагнитом, прижавшим ригеля в пазах бетонной стены. Замок у нас был хороший. Если подумать, откуда такой? 
 Колодец двора встретил меня снежной пылью, бестолково мотавшейся по сквознякам переходов. Проглядывало холодное тусклое солнце, сновали прохожие. Позднее утро жило своей жизнью. Темные силы городского хаоса сейчас спали, и все, кому надо было непременно передвигаться по нему пешком, старались доделать свои дела пораньше, до завершения утренних смен в заводских корпусах. Я был в этой среде как рыба – хватало моего умения оторвать лишние конечности любому проходимцу – не все, далеко не все так легко относились к постоянной угрозе насилия. И не у всех при случае в запасе были быстрые ноги. Сегодня это преимущество было не со мной, так что… 
 Я поспешил смешаться с толпой, со вчерашнего дня мне почти полегчало, но обгонять поток не стоило и пытаться – силы пока были не те. Время не терпит, а что поделаешь. 
 По плану, распечатанному у терминала, выходило, что добираться мне до нужного медицинского центра не слишком близко – три пересадки общественным и там еще плутать по переходам, выискивая вход для частных посетителей. Ну, что ж. Я прицепил к рукаву жетон-идентификатор. Современные монорельсы предпочитали общаться с универсальными карточками, снимая деньги за проезд сразу со счетов. Неудивительно, что жители нашего района редко вообще покидали периметр в десять километров по диагонали. Локальные маршруты, как правило, оплачивались теми или иными Корпорациями, называлось это заботой о нанимаемых. Вся же инфраструктура под боком, зачем куда-то ездить, тратиться на недешевые билеты… 
 Сканеры привычно прогудели «опасности нет», я забился в самый конец вагона, отвернувшись от пестрой толпы. Зачем? Теперь и захочешь, не укроешься. С этим мне жить. Нужно было привыкать к тому, что смотреть можно не только глазами и чувствовать не только запах десятков тел. 
 Вокруг кипела жизнь, какой я ее еще не ощущал. Да, я мог при желании чувствовать людей за несколько домов, читать их намерения, я легко узнавал в других страх и агрессию. Но новый, хрустальный мир был чем-то совсем иным. Принципиально шире, качественно богаче. Даже его грязь теперь была для меня не грязью. Она не мешала видеть малейшую красоту – целесообразности, причастности, устремленности. Грязь мегаполиса была его частью. 
 Слегка закружившаяся от всего этого голова едва не заставила меня пропустить свою платформу. А ничего, всего за два часа добрался. И плутать особо не пришлось – над моей головой сверкали-вились огромные змеи эмблемы «Три-трейда». Медицинский центр принадлежал этой Корпорации, в нашем мегаполисе представленной слабо, зато это давало повод думать о лучшем качестве – любая Корпорация, закрепившись анклавом на территории противника, почти всегда играла в поддавки за завоевание рынка – пусть в убыток, важней всего было попортить жизнь конкуренту, а заодно получить рычаг давления на муниципалов и союзные институты – социальные гарантии, прочая ерунда. 
 Просторный холл невероятной белизны был практически пуст, девушка на приеме меня встретила дежурной, но все-таки улыбкой, и даже не послала заполнять никакие бланки, вознамерившись пробить мои данные самостоятельно. Пять минут спустя выяснилось, где положили маму, что она как раз полчаса назад пришла в себя после экстренного диализа и микросанации внутренних органов. Да, к ней можно подняться, сейчас, только с врачом нужно проконсультироваться, посидите, вас позовут. 
 Когда такое было, чтобы меня столько раз подряд называли на вы. 
 Когда мне все-таки удалось пробраться через кордоны и пропускные больничные шлюзы, которые были организованы чуть ли не в конце каждого коридора, я уже бегом бежал к палате, номер которой мне сообщили внизу, снабжая гостевой карточкой. Мама, я хочу тебя увидеть… 
 Я не знал, что такое санация. Остальные термины мне тоже ничего не говорили, однако даже через закрытую дверь я увидел многое. Поселившееся в мамином теле прожорливое чудовище сегодня словно заснуло, дав посветлеть хрустальному естеству еще не поддавшихся болезни тканей. И только. Я вздохнул – рассчитывал-то на большее. 
 Мама полулежала на приподнятой спинке кровати, к ней из развернутых вокруг хитрых жужжащих и журчащих аппаратов вели целые рукава разнообразных трубок и электродов. Я видел, как ее кровь и лимфа проходят через скрытые внутри фильтры, возвращаясь уже очищенными. Так она и жила. Пока чудовище спит. 
 Я бросился к ней, жалея лишь об одном – повязке у меня на лице. Хотелось прижаться к матери. Помню, как покатилась по ее щеке слеза. Маска, похожая на присосавшуюся к лицу медузу, не давала ей говорить. Поговорим и так. Ее ответы я видел на ее лице. Голос же звучал у меня в памяти. 
 – Мам, ты как? 
 Лучше… думала, что уже все. Где я? 
 – Это больница. Не волнуйся, наших полисов хватило. Здесь тебе будет лучше. Мам, зачем ты не сказала мне? 
 Я не знаю… ты ходил, лежал… ты был как будто не здесь, а время от времени ты словно каменел. Совсем. Я боялась тебя даже тронуть… 
 – Мам, ты за меня не волнуйся, это не наркотики, это совсем другое. Мне уже лучше. И тебе врачи помогут, и все будет хорошо. 
 Не знаю, сынок. Мне правда стало совсем плохо. Я вдруг почувствовала себя совсем одной… одной напротив пустоты. 
 – Не вздумай себя накручивать. Врачи тут отличные, они тебя вытянут. 
 Мама снова уходила куда-то, но на этот раз это была просто усталость смертельно больного человека, которому еще нужны будут его силы. Силы даже просто разговаривать. Я видел, смерть в виде бешеного комка плоти еще не собралась брать свой реванш, но от победы его отделяют мгновения. 
 Пискнул приборчик и мама тут же заснула. Снотворное избавит ее от лишних страхов. 
 Когда я снова оказался в холле, все та же предупредительная девушка на приеме окликнула меня и спросила, кто может подписать счета. Я заверил ее, что никого, кроме меня, у мамы нет, и поставил свою закорючку на паре каких-то пространных бланков. Цифры на них стояли похожие на те, что были у меня в расчетах. Дней на десять активной реанимации денег еще хватит. А там посмотрим. 
 Выслушав, что врач все еще занят и он вам обязательно позвонит, чтобы согласовать предстоящее лечение, я покинул больничный комплекс. Микроимплантаты-фаги из перестроенных эритроцитов реципиента и его же культуры стволовых клеток-носителей в конце XXI века все еще были медицинской новинкой, очень дорогой. Мне сообщили, что они могли маме помочь, но спрашивать раньше времени, сколько стоит клонирование и инъекция одной группы фагов, я не хотел. Сейчас все зависело от того, достану ли я еще денег, это было понятно и без расспросов. 
 Стоило мне отойти от больницы на пару сотен метров, эта мысль уже свербела внутри, заглушая даже боль в боку. Вспомнил я и то, откуда у меня этот счет, и те несколько случаев, когда темные незнакомые личности словно случайно натыкались на меня в переходах, предлагая «работенку». По совету Мартина от таких я никогда не начинал отнекиваться, а прямо назначал встречу у социалки. На встречу вместо меня всегда приходил Мартин. Больше типы не появлялись. А через некоторое время перестали приходить и новые. 
 Эх, Мартин, Мартин. Ты, верно, думал, что делаешь мне же лучше. Но не откажись я тогда от их предложений, были бы сейчас у меня деньги на мамино лечение. Хотя… кто знает, может, и не было бы вообще никаких денег. Не знаю, может, и меня не было бы. Как показал впоследствии опыт всей моей последующей жизни – такой, как я, на рынке наемников быстро получил бы скорую смерть от рук пронюхавших о твоих способностях хозяев. Или что еще похуже. Мне могла понравиться такая жизнь. Я, любящий убивать, применяя свои… возможности, это уже был бы не я. Чудовище, которое вряд ли стало бы думать о здоровье своей матери, чудовище, достойное лишь права быстрой смерти. Она хотя бы давала несостоявшемуся Соратнику шанс… Впрочем, тогда мне все это было неизвестно. 
 В тот же далекий день я всю дорогу думал, спорил сам с собой, жалел об упущенных возможностях. И надеялся на Мартина. 
 Соваться снова в руки безликих типов с корпоративными физиономиями мне хотелось в последнюю очередь. Но если не будет другого шанса… Мартин, да, другое дело, за его спиной и с неведомыми по силе связями я бы отправился куда угодно, на любую, самую авантюрную операцию. Я еще не пришел в себя, но даже такой я чувствовал – могу многое. 
 Вокруг сверкал хрупкий хрустальный мир, сквозь который можно было не только смотреть – если понадобится, сквозь него можно было с легкостью пройти, оставляя позади себя брызги осколков. Я не знал тогда, что означает это чувство и как оно соотносится с тем, что я привык считать реальностью – обычным, серым миром железобетонного леса, роняющего человеческие жизни на могилы древних цивилизаций. Мне нужен Мартин – спросить, открыться ему раз и навсегда, он был единственным, на кого я мог в этой жизни положиться. Но именно теперь, когда он был нужнее всего, я даже встретиться и поговорить с ним не мог. 
 Социалка показалась из-за поворота пешеходной дорожки с третьего яруса на второй. Шли годы, она не менялась, постепенно погребаемая в тени там и тут выраставших из земли двухсотэтажных башен. Скоро в ее окнах совсем перестанет показываться солнце. Словно это не мегаполис разбухал вокруг нее, а это она, некогда казавшаяся мне огромной, скукоживалась от времени. Мне отчетливо стал тесен мир мелочных, но смертельных обид между молодежными бандами, муштра учителей, усталая придирчивость классных. Даже наш с Мартином пропитанный десятилетней пылью спортивный закуток с размеров вселенной уменьшился до крошечной норы с висячими там грушами и отгороженными спарринговыми углами. 
 Мартина на месте снова не оказалось, мне снова не глядели в глаза, и никто ничего не говорил. 
 Я уселся в уголке, хмуро глядя, как какая-то приблудная молодежь пыталась что-то такое изобразить. Борьба была неуклюжей, так, начинающий уровень. Но молодежь собой гордилась, гордо отдувалась, поправляя расхлюстанное кимоно, а остальные взирали молча и пыл их охладить не старались. Вообще-то Мартин всегда говорил, что на поединок нужно выходить с чистым сердцем и душой чистой, как утренний рассвет. У нас в Европе чистый рассвет нынче можно встретить разве что в Чернобыльской зоне. Вот и поединки такие выходят. Напоказ. А должен он быть нужен только тебе да твоему противнику, третьему здесь нет места. 
 Мартина нет, и уже кажется, словно никогда не было. 
 Звонок ай-би прозвенел, когда я уже собирался уходить. Черт с ним, сегодня еще время терпит. Но если завтра он не появится… 
 – Слушаю. 
 – Это Майкл? 
 – Да. 
 – Это вас из онкологии беспокоят. Доктор Сазерленд. Мы с вами еще не успели поговорить… 
 – Да, доктор, медсестра мне сказала, что вы будете… 
 – Да. Э-э… не важно. Только что мне сообщили – состояние вашей матери значительно ухудшилось. Острая полиорганная недостаточность. Санация сдерживает процесс, но даже на экстренном диализе ваша мать не сможет долго продержаться. 
 – Доктор, не тяните, что с ней и что вы советуете делать? 
 – Я знаю, вы не слишком свободны в средствах… 
 – Что нужно? 
 – Ей срочно нужна пересадка хотя бы одной почки и участка печени. Если этого не сделать, то до полноценного штамма стволовых она не доживет. Я уже справился в банке – законсервированные органы нужной группы есть в наличии, я даже могу взять на себя смелость пробить вам льготный ценовой диапазон, есть специальные программы… 
 – Сколько это стоит? 
 – Если мне все удастся провести – порядка восьмисот тысяч евро. 
 – Какой крайний срок внесения денег? 
 – Половина этой суммы нужна для передачи в банк органов. На этом рынке всегда деньги вперед… три дня максимум, иначе вашей матери уже ничего не поможет. А так остается хороший шанс. Пока мы можем применить местную фаг-обработку. На нее хватит пока и тех денег, что вы перевели с утра. Но вы сами понимаете, приживаемость материала без… 
 – Готовьте операцию. Я достану деньги. 
 Нажимая кнопку завершения разговора, я уже думал, что мне делать. Квартиру у меня никто не купит – записана она на маму, да и цена ей… Ценностей каких-нибудь в доме не было. Сумма была приличной – вертолет не купишь, а вот хороший грузовик вполне можно. Черт, где же этот Мартин!.. 
 
 Лес остался таким же, каким его помнил Миджер. Даже глубокая ночь не остановила вакханалию постоянного движения и щебета в ветвях. Свежий ветер трепал листву, накрывая не желающий засыпать мир своим ярким пологом. Ярким он был на картинке, транслируемой в гермошлем системой сонар-анализатора. 
 Постепенно гасли позади сверкающие волны интерференционной ряби кроваво-красных инфрамаяков и фиолетовых ультразвуковых прожекторов. Мир снова обретал призрачную красоту ночи. Естественного звукового фона хватало, чтобы ориентироваться в пространстве. Вот птица мелькнула в кроне дерева, обдав Миджера волной трепещущего золотого ветра. Лес вокруг казался разноцветным кристально прозрачным подводным миром, полным текучих сверкающих пузырьков и радужной форели. Настороженное спокойствие. Жизнь на грани сна. 
 Миджер скомандовал, и рецепторы тут же перестроились, подчиняясь сигналу нейроконтура, углубив картинку. Несмотря на отсутствие у врага рецепторов звуковых колебаний, бойцы сквада продолжали двигаться практически бесшумно, оставаясь лунными тенями отраженного сигнала эхо-маяка. Только тускло вспыхивали змеи манипуляторов, скользящие в подлеске, да мерцали идентификационные фазовые решетки. 
 Это слитое движение сквозь лес выглядело потрясающе. Будто призраки перетекают с места на место, не замечая препятствий, не встречая преград, живя в каком-то своем мире, где не было деревьев, птиц, не было воздуха и земли. То один, то другой образ сверкал красным и зеленым – уходили информационные пакеты прямой связи. Система коммуникации воспроизводила голосовые сообщения, скользили строчки текста, мелькали на местности целеуказатели. 
 Пока все было тихо. Время от времени с коротким требовательным гудком приходил запрос, и Миджер тут же указывал на всплывающей трехмерной скан-схеме местности очередной таргетпоинт. Сдвоенное «апро, Мидж» капрала и Эла в ответ, и снова молчаливое скольжение в ночи. 
 Два мира – холодное скупое пространство тактической навигационной системы и расцвеченное марево сонар-карты местности – затягивали Миджера в свои сети. Он совсем уже успокоился, сосредоточенно контролируя плети манипуляторов, почти ни о чем не думая. Где его былые страхи, унесло ветром. Где он сам, былой? Затерялся в мареве информационного потока, проносящегося сквозь нейроконтур, в бестелесных голосах коротких приказов-ответов. Миджер чувствовал, как оперативная задача вытесняет его самого, и даже радовался этому. Чего хорошего, оставаться живым человеком посреди черного леса, живого, но уже мертвого, готового умереть в любой миг. Чего хорошего, собственными, не дареными чувствами постигать безумную пляску образов непривычных и чуждых. 
 Повинуясь приказу, манипуляторы подхватили его тело, возносясь по холодным стволам ввысь, где шелестели кроны. Это перемещение в любой плоскости и любом направлении было отголоском пустоты и полной свободы космоса. Только здесь было тесно. Очень тесно. 
 Колпак гермошлема послушно откинулся, унеся с собой жуткий реализм проекционных иллюзий. Они оставались за краем зрения, мерцая потускневшими образами, но теперь перед глазами Миджера плыло небо. Яркое, красочное небо Имайна. На нем царили россыпи ровных, почти не мерцающих в спокойной атмосфере звезд. Миджер перевел дух. Да, так было лучше, гораздо лучше. 
 Вдох. Выдох. Воздух уже успел совершенно остыть, став промозглым и сырым. Наверное, так тоже лучше. Эйфория виртуального мира с непривычки кружила голову, но так, говорили инструкторы, недолго и утратить контроль. Первым пропадает страх, и это хорошо. Но потом пропадает и чувство опасности. А это уже само по себе – опасность смертельная. Поэтому лучше жить со страхом, но – жить. 
 Эх, звезды-звезды, на вас молились бесчисленные наши предки, но что вы дали человеку, став для него нежданным и на самом деле чуждым домом. Человечество затерялось на просторах Галактики, пытаясь убежать от страха былого, но лишь приобретя взамен страх грядущего. 
 Война вернулась к человеку, сколь бы он ни мечтал от нее спрятаться. Спасись сам, но еще лучше – спаси других, вот что стало девизом выживания человечества как вида. Где же Соратники, что избавили нас всех от гибели, но тем самым только заклали на новые жертвы. Сейчас, под светом близких звезд, под холодным ветром, Миджер имел право спрашивать у великих все, что хотел. 
 Увы, никого вокруг не было. Да и где они, эти Соратники… стали еще одной легендой? Остались тенями утерянной Терры? Имайн незаметно для себя из форпоста превратился в закоулок, на нем не было нужды в присутствии немногих уцелевших после Века Вне Избранных. Они тоже гибли, как и обычные люди, только поводом тому были не атаки врага, не болезни и не старость. Когда начинало умирать Человечество, умирали и они. Давно ни один из них не ступал на землю Имайна. Остался ли шанс для нас, остался ли жив хоть один Соратник? И где сейчас тот, чьими Соратниками они являлись? 
 Миджер ждал, когда прозвучит на прямой линии короткий приказ, но бесшумные тени все скользили в подлеске, а он продолжал болтаться между ковром лесных крон и куполом неба, вдыхая ночные ароматы. 
 Обширный старый овраг, по которому они продолжали двигаться до сих пор, расширялся отсюда к западу, выводя к неширокой ленте безымянной речушки, к противоположному берегу которой и выходили, по воспоминаниям Миджера, несколько гротов, уходящих на значительные глубины до самого основания местной системы карстовых пещер. Сами сухие летом промоины говорили о том, что воде в весеннее половодье было куда уходить. А там, где просочится вода, рано или поздно сможет проскользнуть и нечто покрупнее человека. 
 Миджер наконец почувствовал в себе первое легкое беспокойство. Хорошо. Нужно спускаться. 
 С радостью ощутив снова под бронированными подошвами ботинок твердую землю, Миджер ослабил напряженно вздрагивающие звенья манипуляторов, не спеша захлопывать гермошлем. Боковое зрение подсказывало Миджеру – сквад где-то тут, рассредоточивается, и не стоит их тревожить, спрашивая, отчего остановка. Если будет необходимо, ему сообщат. Он здесь в роли проводника, а не тактика. 
 Времени было почти два часа ночи, лесные птицы-звери уже почти не шумели, укладываясь спать, Миджера даже с распахнутым колпаком постепенно перестал окружать шум ветра. Наверное, в реконструкции сонара сейчас мир вокруг должен был постепенно обретать хрустальную прозрачность, и только красно-синие тени далекого эхо-маяка продолжали бы расцвечивать деревья вокруг, превращая их в лес стеклянных колонн. 
 Глазами смотрелось лучше. Кромешная темень и одинокие просветы между ветвей, в которые скромно заглядывали звезды. Если так все и пройдет… он не огорчится. Прогулка с пикником. Только в боевом железе. 
 Никакая это не прогулка. Если не найдут врага они, если даже его не найдут все остальные. Он сам тебя найдет. Только тогда уже будет поздно. 
 Шевеление он все-таки заметил, мгновенно захлопнув колпак и резко обернувшись, бросая себя на средний уровень в готовности начать движение ухода. Чему-то его все-таки успели научить. Манипуляторы придали завершению этого движения даже некоторую долю изящества. 
 Оценить его было кому. Расслабленно опершись на паучьи лапы манипуляторов, перед Миджером замерли силуэты двух штурмовиков. Капрал и навигатор-инженер. Плотные, приземистые, увешанные спецоборудованием их гермокостюмы казались сейчас похожими на увенчанные иглами и антеннами панцири гигантских богомолов. 
 – Мидж, как дела? 
 – Стажер Энис ожидает приказаний. 
 – Хм, да. Вольно, стажер. 
 В канале было слышно, как навигатор-инженер хмыкнул. 
 – Вот что. Двое парней отправились на тот берег, еще двое прикрывают. Остальным я дал приказ рассредоточиться. Посидим пока тут, поговорим. Все равно заняться нечем. Только ждать. 
 – Всегда это дело ненавидел. 
 Они оба разом раскрыли гермошлемы, вдыхая ночной воздух. Миджер тоже последовал их примеру. Уж если капрал решил передохнуть… стажеру вообще впору валиться наземь и ногами от радости дрыгать. Шутка получилась несмешная. Разговор продолжался в канале, отрывистыми фразами прямой импульсной связи. Враг не мог их «услышать». Но это не было поводом расслабляться. 
 – У тебя, Мидж, кто из родных служил? 
 – Дядя, отец. Дядя вернулся. 
 – Отец? Славные тут у вас порядки. 
 На этот раз глубокомысленно хмыкнул сам капрал. 
 – Ты мне скажи, когда в это время года здесь рассвет? 
 – Светлеть начнет часа через три. Если вы это имеете в виду. 
 – Да. Просто сонары и маяки это замечательно, но видеть обычную картинку надежнее. 
 Миджеру странно было выслушивать это от людей, только что двигавшихся вслепую по подлеску с грацией дикой кошки. Впрочем, им виднее. 
 Оба штурмовика опустились прямо на землю, разложив вокруг себя манипуляторы, поверх которых легли массивные раструбы штурмовых орудий. Ассоциации с пикником продолжались. 
 Трое охотников на привале. Только охота тут ведется не на пернатую дичь, и кто из двух сторон окажется в результате добычей, еще ой какой вопрос. 
 Миджеру вдруг резко расхотелось держать колпак гермошлема раскрытым. И участвовать в этих расслабленных посиделках тоже. 
 В этом всем было что-то жуткое. Может, там, за рекой, ничего и нет, может быть, они зря притащились в такую глушь, но враг же не придуман, он не является плодом чьего-то воображения, он реален, и пусть именно их группе не суждено сегодня его повстречать, кто-то сегодня обязательно будет сражаться и гибнуть. 
 Миджер снова поднял глаза к небу. Если у какого-то из соседних сквадов завяжется бой, они узнают об этом без всяких средств связи, которая все равно отключена. На этом небе займется мерцающее кроваво-красное гало дальних огней. И это будет второй за сегодня закат. 
 Миджер облокотился о ближайший кривой ствол, сдвигая вперед тяжелый корпус импульсного ружья. Чувствительные перчатки пробежали по чуть теплому на ощупь корпусу, слегка касаясь сенсорных участков. Манипулятор ловко перехватил игрушку, так что даже легкое покачивание рук из стороны в сторону повторялось раструбом и решеткой системы выведения. Миджер не успевал даже понять, это его сознание управляет этими механизмами или они сами предугадывают, что нужно сделать. Или даже… сами командуют им. 
 Бред, это просто бред. Человеком нельзя управлять. Его воля останется сердцем тонкого механизма, что окружает Миджера. Ни один механизм не станет над человеком, потому что так он неминуемо станет его врагом. 
 Миджер вскинул орудие, прицелясь куда-то в пустоту. Не так, все не так. Ствол послушно опустился, убираясь за спину. 
 – Ты, Мидж, я смотрю, совсем запутался. 
 Капрал и навигатор-инженер продолжали беззаботно сидеть на клубящейся звуковыми волнами траве, словно это была не боевая операция, а так, пикник на обочине Галактики. 
 – Я не боюсь, если вы об этом. 
 Они переглянулись. 
 – Никак нет. Я вот об этом. – Перчатка неопределенно помахала вокруг. – Ты не понимаешь, что ты тут делаешь. 
 – Я проводник. 
 – Это я должен сказать, что ты проводник. А ты это должен понимать. Ты часть команды, часть нашего сквада, пусть временная, но ничуть не менее важная. Ты же сейчас стоишь тут, как будто ждешь приказа, любого, лишь бы дали. Чтобы не стоять, а что-то делать. 
 – Я вас не понимаю. 
 – Мидж, у нас есть цель. Задача. Нам нужно думать только о ней, не о прошлом, не о будущем. Только о ней. 
 Миджер обернулся в лес, а потом снова посмотрел на капрала. 
 – Я понял. Буду думать. Только о ней. 
 – Вот и молодец. 
 Капрал подмигнул Миджеру и еще более расслабленно отвалился в сторону. 
 – Ты знаешь, это обычное дело. Молодежь боится бояться. Она думает, что это важно. Быть бесстрашным. Это совершенно не важно. Ты отказался принять скорч, видимо, думая о чем-то своем. Это нехороший признак, парень. Хотя зря засомневался. Твой гермокостюм принудительно вколет тебе все, что потребуется, за полсекунды до того, как ты начнешь паниковать. И не смотри на меня так, мы не имеем права рисковать сквадом ради мальчишки с расшатанными нервами и гипертрофированным самолюбием. Ты же боялся не их прилета, – капрал кивнул в темноту, – а нашего, нашего прибытия. Кто мы такие, по-твоему? Захватчики? Колонизаторы? 
 – Нет. Я все понимаю. Сознанием. Душой не могу. 
 – Ничего, еще поймешь. Даст бог… 
 – Вы верующий? 
 – Да нет… это просто присказка такая. 
 С этими словами капрал захлопнул забрало гермошлема, оставшись в той же расслабленной позе, словно разом потеряв всякий интерес к собеседнику. 
 Однако Миджеру разговор показался не таким уж отвлеченным, было в этом напоказ расслабленном диалоге что-то, очень волновавшее командира сквада. Только он этого не хотел показывать. Что вообще скрывается за этими бездумными шутками, каменными физиономиями, холодными глазами. Миджер пытался понять и не мог. 
 Он всегда считал солдат регулярной армии смертниками, уже как бы и не живущими, готовыми к счастливо мгновенной или люто медленной смерти. Они спят, едят, при возможности совокупляются, совершают иные физиологические отправления. Но по приказу встают обратно в строй и стройными (идиотский каламбур) рядами идут на заклание ради людей, которых либо никогда не видели, либо любили всю жизнь, но больше ведь никогда не увидят! 
 Сквад, с которым повезло столкнуться Миджеру, не желал укладываться в эту схему. Где марширующие яростные колонны, где смех в лицо врага. Они смеялись друг другу, а со внешним миром вели себя абсолютно нейтрально, воспринимая врага скорее его частью, нежели собственно врагом. 
 Это было непостижимо. Для них скорч и правда был не наркотиком, убивающим страх, он был лишь подспорьем напряженным нервам, лишним питанием подкорке, складывающей рефлексы техники и органики в единое целое, отправляя через нейроконтур подконтрольную единицу боевой силы в бой. 
 А еще они вовсе не рвались умирать, и словно даже не рассматривали всерьез возможность умереть здесь и сейчас. 
 Показалось какое-то движение. Все трое разом вскочили, распластываясь вдоль изготовленных к бою стволов. Коротко пискнули взводимые пусковые последовательности. Миджер с удивлением понял, что сам справился с ситуацией ничуть не хуже своих товарищей. И даже не дал волю нервам. Обыкновенное дело, кто-то идет. 
 Сонарная сетка расцветилась вспышкой зеленого огня. Это был свой. Короткая строчка идентификатора. Эл. 
 Двигался он быстро, но без спешки, будто всю жизнь по ночным лесам прогуливался. Основной ствол покачивался у него в руках, но ему скорее просто было так удобнее, нежели была какая-то необходимость в непосредственном применении оружия. 
 – Капрал. 
 – Примар. 
 – Ситуация: форсировали реку, – только тут Миджер заметил на гермокостюме Эла специфическое эхо резонирующих на водяной пленке звуковых волн, – выставили охранение, осмотрели два грота, чисто. Нужно выдвигаться остальной группой, не растягиваться. 
 – Косвенные указания присутствия врага? 
 – Ноуп, анализаторы молчат. 
 – Можно подождать рассвета, время еще терпит. Мы прошли почти по радиусу, если начать движение с пяти ноль-ноль… 
 – Капрал, я говорю – двигаться сейчас. Ночью – преимущество. 
 – Что толку, если мы на них наткнемся? 
 – Ничего. Если мы выйдем вплотную, шансов, верно, мало. 
 – Ок, иди, тагретпоинт – ближний берег. Боковые двойки остаются на местах. 
 Эл молча кивнул, обрывая цветовое мерцание визуализации канала. 
 Шаг-другой, и он уже сливается со все более мутнеющим, теряющим структуру предутренним звуковым фоном. Маяки почти не прорывались сюда сквозь влажный воздух. Только инфразвуковые багровые эхопятна рябили на крупных препятствиях. 
 Навигатор-инженер снова сидел на земле. Словно эта сгорбленная неудобная поза была для него лучшим на свете отдыхом. Даже стоя в гермокостюме, ты чувствовал поддержку экзоскелета, как бы повисая в его клетке. Но ему нравилось так. 
 Капрал на этот раз остался стоять. Чуть склонив голову, он покачивался на растопыренных штангах манипуляторов, потом вдруг повернулся к Миджеру и заговорил на личном канале. Снова на языке матерей. 
 – Ты знаешь, Мидж. Парни рассказывали о героях, которых уже с нами нет, и никто не стал ничего рассказывать о себе. Говорят, плохая примета. Я в приметы не верю, но привычка тоже, знаешь ли. Да и было ли там каких подвигов, в моих воспоминаниях, чего выпячивать, я хотя бы жив, вот тебе и подвиг, героям же настоящим нужна наша память. Иначе они как бы и не жили вовсе. И подвигов не совершали. 
 Вот как я. Ведь я не всегда был капралом, когда-то был на месте Эла примаром, и секундом. А когда-то был и вовсе «рядовым необученным», стажером вроде тебя. 
 Еще злился, помню, хотел в летные части, у меня математические способности были, но не взяли по здоровью. Ну, ты знаешь, недостаточная приживаемость нейроконтура. Только в пехтуру, и то – данные в остальном хорошие, быстро продвинусь по службе, там и нейроконтур не нужен, командуй себе. 
 Да только и за злость мою, и за много еще что… в общем, вышло все на самом деле так, что нарочно и не придумаешь. 
 Нас сбросили десантом на один холодный астероид, где засел враг, и нам непременно нужно было их оттуда выбить, а применять термоядерные заряды отчего-то запрещали. Ну, сбросили нас, а потом случилось интересное. Наша капсула была то ли подбита, то ли просто какие неполадки двигателя случились… в общем, ухнули мы всем составом в открытое пространство. Когда очнулись от перегрузки – никого вокруг, а мы несемся в самое сердце роя. Связь вроде работала, только ни ответа, ни привета. 
 Через пару часов нас ударило об один из осколков. Мы тогда буквально как сегодня, только-только успели наболтаться друг с другом вволю. Удар пришелся на середину чьей-то фразы. Пламя в вакууме красивое, только недолгое, да и гореть просто так там ничего не станет. 
 Я остался один, с раздробленными костями, посреди черной ночи, расцвеченной огнями звезд. Сонар в вакууме не предусмотрен. Так что я лежал в темноте и тишине и думал, что как было бы замечательно, чтобы появился сейчас враг, а я хотя бы смог ему рассмеяться в лицо. Глупость, а что поделаешь. Когда ты знаешь, что выжил только чудом, что товарищи твои погибли, что никто тебя здесь не найдет и что тебе придется здесь лежать сутки, трое, четверо, пока не начнется агония – нет, не от удушья или кровотечения, гермокостюм рассчитан на многое, он не даст тебе просто так умереть – оттого, что организм все-таки, минуя все антиблокады и питательные вливания, начнет отключаться целыми органами, начнут отекать легкие, откроется снова кровотечение из распоротой печени, а потом медленно, в удушье и ужасе, начнет мутиться сознание. 
 Глупо это было все, глупо. 
 Я мужественно перебирал в уме причины, от которых я наконец загнусь, но в результате не угадал. Мне повезло, наш маяк тогда все-таки засекли, и как только закончился бой, отправили спасателя мне на подмогу. 
 А дальше был космогоспиталь. Райское местечко по нынешним временам. Вдоволь воды. Отдельная одноярусная койка, оранжереи в невесомости по периметру воронки. 
 И только радости мне, идиоту малолетнему, с этого не было никакой. 
 Капрал замолчал, на этот раз надолго. Его блестевший черным гермокостюм только легким колыханием сенсорных контуров на плечах и по гребню шлема выдавал продолжающуюся внутри жизнь. Коротко пискнул общий канал, пробежала строчка сообщения. 
 – Выдвигаемся. 
 Они шли сквозь лес втроем, капрал и навигатор-инженер чуть впереди, так что их согнутые фигуры едва оставляли след в поле визуальной реконструкции сонара, а чуть позади них следовал Миджер. 
 Гладкая, без прыжков и рывков, стелющаяся походка гермокостюма, поддерживаемого манипуляторами и силовыми гироскопами, уже стала ему привычной. Это движение лишь с трудом можно было назвать ходьбой. Скорее, оно напоминало передвижение в вязком, илистом пруду. Выгнуть спину, перебросить разом ступни как можно дальше вперед, повторить упражнение. Только двигаться удавалось гораздо быстрее. 
 Три тени летели по лесу, не издавая ни звука, не выдавая себя колебаниями почвы, электромагнитными всплесками или выбросами тепла. Гермокостюмы были идеально приспособлены к разведке. Будут ли они так же надежны в бою? 
 Миджер вспоминал жесткие сочленения манипуляторов команды прикрытия, их неуклюжую, но невероятно прочную броню, могучие жерла их боевой экипировки. Сейчас бы сюда этих парней… Нет, нельзя, враг знает о вооружении людей достаточно много, он поймет, что имеет дело не с разведкой планетарных сил обороны, а с элитными отрядами тяжелой космической пехоты, что покуда искусно пряталась в черном небе Имайна. 
 Покуда это небо не окрасилось сигнальными огнями и свечением ионизированного воздуха, война оставалась войной нервов и, по сути, игрой случая. Почему неведомый пилот решился на такое? Действительно ли не было иного выхода, или их жизнями просто повышали шанс сделать все быстро и четко? 
 Миджер опять почувствовал в себе разворачивающуюся спираль сумасшествия. Капрал рассказывал о том, как готов был умереть, не сетуя на судьбу, не пытаясь придумать оправдания собственной гибели, не ища в собственном заточении посреди пустоты космоса ни капли смысла. Как можно понять то, что понять нельзя. Кого спасал он там, на голом клочке материи, чьи жизни защищал, ради кого рисковал собой? 
 Ради кого Миджер сейчас скользит по лесу, всматриваясь в слепую толщу белого шума? Шаг, другой, он может наткнуться на засаду врага, его может встретить шальной заряд со стороны своих, утопивших сознание в эйфории скорча, а может… а может, ничего и не случится. Не найдут они врага, не найдут его и другие поисковые отряды. Наудачу пущенные залпы с орбиты не накроют уже собранные и готовые к работе вражеские мобильные производственные платформы. К чему тогда его геройство, эта его выпяченная грудь и выпученные глаза, и этот безумный страх, что стоял за вопросом: куда же ты, парень?! А что, если он умрет, как и все на этой планете, не сегодня и не завтра. Медленно умрет в собственной постели от заполнившей воздух и насытившей воду остаточной радиации – неизбежного последствия затяжных бомбардировок, ночных налетов, лобовых столкновений штурмовых бригад с силами врага. Возможно, Миджер даже успеет поучаствовать в настоящих боях за родную планету, пока прибывшие регулярные части не вытеснят с фронтов необученное ополчение… лучше погибнуть сегодня, чем видеть все это. 
 Миджер в три прыжка догнал двоих десантников. 
 – Я уж думал, что ты отстал. 
 На этот раз капрал обращался по общему каналу, так что обе фигуры мерцали зеленым. 
 – Кстати, Мидж, ты в курсе, почему на Имайне так много лесов? 
 – Да как-то… да как-то не задумывался. 
 – Вечно так, прилетаешь на планету, а за время перелета успеваешь узнать о ней больше, чем знают о ней аборигены. Ладно, можешь не комментировать. Когда-то, сразу после Века Вне, на Имайн прибыли первые корабли с колонистами. Как и все пригодные для колонизации планеты, он был тогда покрытым водой и песком кусочком безжизненного пространства. Но он был первым миром, который действительно решили колонизировать. 
 Миджер поймал себя на том, что действительно никогда не задумывался над такими вещами. Всего пару столетий назад Имайна сегодняшнего не было. Да и окружающему их вроде бы древнему лесу не было на самом деле и полутора веков. 
 – Ты слушаешь? Так вот, колонисты тут же решили, что это – земля обетованная, и назвали они планету… нет, не Имайн. Назвали они ее Новая Терра. Что такого. Люди тогда даже не думали о враге, за плечами их был ужас Века Вне, а былая жизнь на Терре казалась чуть ли не Потерянным Раем. Ты же понимаешь, о чем я говорю? 
 – Понимаю, у меня мать христианка. 
 – О, отлично. Так вот. Новую Терру тут же начали усиленно терраформировать, засыпать пески искусственным грунтом, в океан заправлять мегатонны водорослей и микроорганизмов, а на перешитую антиэрозионным волокном почву – сажать и сажать деревья! 
 – Тебе кажется это смешным, капрал? – Навигатор-инженер встрял в монолог неожиданно резким голосом. 
 – Нет, не кажется. Потому что вся планета была засажена деревьями. Лиственными и хвойными породами, пальмами и лозой, что оплела огромные скалы. Только смысл, скажите мне, какой смысл был у этого всего! Вы же видите, вокруг – лес, и что? Терра не вернулась, новый Эдем не удался. Прошел всего век, и выяснилось, что Новая Терра – никакой не центр нарождающейся вселенной людей, просто захолустный мирок, обустроенный, даже промышленно развитый по меркам фронтира, но человек давно ушел вперед, основные трассы проходят стороной, даже война докатилась сюда скорее благодаря несчастью, невезению, случайности, нежели во исполнение чьих-то зловещих планов. 
 – К чему это все? – Миджер слушал и не понимал. Почему капрала больше волнует судьба его мира, чем того, кто здесь родился и вырос? 
 – А к тому. Новая Терра стала Имайном. Люди прилетели и улетели. Враг прилетел и тоже рано или поздно исчезнет в ночи. А планетка эта останется. С нами или без нас. Им всегда все равно… 
 Красноречие капрала прервалось так же мгновенно, как и началось. Миджер только успел заметить, как две глянцевые насекомьи маски повернулись в одну сторону. Там что-то двигалось. Косвенное эхо отдавалось двумя пятнами ряби, далеко, почти на пределе видимости. Миджер скорее почувствовал, нежели услышал сброшенные предохранители. 
 – Товсь. 
 Три тени продолжали скользить между темнеющих от влаги стволов. На востоке уже ждал своего часа нарождающийся рассвет, но этим троим не было для него дела. Пряжки все ускорялись, плети манипуляторов стегали по листве, уже почти не маскируясь. Впереди что-то происходило. 
 Общий канал хлестал по ушам щелчками настройки, но никак не мог установиться. Когда наконец мигнули четыре зеленых огня по флангам, Миджер почувствовал облегчение. Хоть кто-то. 
 – Фланги свести. Вижу фронт-эхо на конусах движения. Угол атаки ноль-три. Не раскрывать канал. Подозрение на контакт. 
 Миджер оглянулся на резко остановившегося навигатор-инженера. Его громоздкий гермокостюм совершал манипуляции с ранцевым оборудованием, готовясь к запуску какого-то снаряда. 
 – Мидж, не отставай, держись меня. 
 По команде капрала принудительно стартовала навигационная система, заполняя тусклое предутреннее звуковое марево изгибами плана местности. На таком расстоянии далекие звуковые маяки уже почти не разрывали кромешную тьму вокруг, сенсорам гермокостюма едва хватало информации для надежной привязки. 
 Черт, если так дальше пойдет, это не мы будем выслеживать врага, а он нас. 
 Но тут же пространство в полукилометре впереди разорвал короткий сухой треск. Шар, а затем другой поднялись над резко очертившейся радужным гало кромкой листвы. Впереди кто-то из парней запустил полевые буи. Не такие мощные, как у навигатор-инженера, они могли работать в полную силу лишь минуту-две. Но и этих минут хватило. 
 – Контакт. Держать строй. Товсь на красный. 
 Сквозь все такое же мирное, сонное пространство леса на Миджера неслись две призрачные тени. Одна двигалась скачками, то и дело останавливаясь, словно чем-то привлеченная, потом снова делая рывок. Вторая двигалась куда менее грациозно, тяжело припадая. Она словно несла что-то, неживым грузом придавливающее ее к земле. 
 Циферки идентификатора мелькнули и погасли. Примар нес одного из своих бойцов, секунд отвлекал, оставляя за собой цепочку мин-ловушек. Наконец установился канал. 
 – Капрал, людей от берега, встречай, потери. 
 Есть потери. Их там было четверо. Один из бойцов остался лежать за рекой. Значит, контакт был. Но общей тревоги не было, значит… он был случайным?.. Или просто бойцы смогли после короткого боя уйти тихо. Или… или боя не было вовсе. Было только спешное отступление. 
 Миджер со все возрастающим ужасом следил, как за спиной у разведотряда начинает клубиться, уплотняясь, становясь выше, обретая четкость очертаний, разноцветная визуализованная кисея металлического лязга. 
 Увидев впервые врага, пусть не воочию, Миджер стремительно впадал в панику. Стрелять. Бежать. Спасать. Спасаться. Горло перехватило от беззвучного крика. Эта волна металла и ярости была воплощенным безумием. 
 – Вперед лево тридцать, двигаться тихо, огневой по флангу, касательно. Темнота играет на нас. Вперед! 
 Два ослепительных шара разом погасли, обрывая мучительное видение. И тут же Миджер с удивлением почувствовал, что паника уходит. Горячая волна скорча холодным душем смывала с сознания пелену. Капрал был прав. В бою ему нужны бойцы, а не стажеры. 
 Они искали врага. И они его нашли. 
 Чего инж тянет с прикрытием? И где этот чертов маяк?! 
 
 Мегаполис простирался вокруг, километр за километром погружаясь в сизую дымку смога. Это было грандиозное зрелище, стоившее кредитов, что требовалось тут платить за обладание членским билетом клуба. Бывало, в дни бурной молодости Улиссу не раз приходилось всерьез рисковать жизнью за сумму, которую тут давали официанту на чай. Корпорация же могла позволить себе и не такое. Только нечасто, ой нечасто выдавался случай воспользоваться привилегией человека без контракта. Человека, который работал на невидимую, неслышимую и вообще несуществующую организацию, опутавшую своими сетями почти весь мир. 
 Улисс украдкой посмотрел на циферблат. Чертова привычка. Даже не напрягаясь, он чувствовал время по Гринвичу с точностью до долей секунды, он сам себе был хронометром и шедулером ай-би. Но привычка сверяться оставалась. По большому счету она даже была полезна – человек, который не смотрит на часы, подозрителен. И все равно раздражала. 
 Потому что до назначенного времени оставалось еще двадцать с половиной минут, потому что проклятый вращающийся шпиль сбивал ориентацию на местности, потому что вокруг плыло, клубилось марево, именуемое в мегаполисе воздухом. А над головой же сияло роскошное яркое солнце. 
 Это здание не принадлежало более чем на двадцать процентов ни одной из Корпораций, у него была особая роль. Как же, должно быть, грызли локти большие боссы вечно враждующих финансовых монстров, что не подсуетились в свое время, не заметили этот – далеко не самый высокий или современный шпиль, стоящий чуть поодаль от главных финансовых центров мегаполиса. По большому счету прозрачный вращающийся концепт и поначалу был далек от совершенства, а уж когда внешняя среда стала все больше погружаться в сточную канаву застойного тумана, переваривающего все гнилостные соки этого города… те, кто забрался повыше, тоже не смогли убежать от реальности – лесов почти не осталось, водоросли в океане вырождались, и где не бушевали ураганы – висела безумная духота перегретой топки или полностью промороженного стального подвала. Некогда широкие окна сплошь закрывались щитами, все больше энергетики уходило на рециркуляцию воздуха, солнца не было видно вовсе. 
 Только не здесь. Благодаря природному чуду вокруг этой хрустальной башни год за годом уже сколько десятилетий вращался атмосферный вихрь, приносивший чистоту морозного воздуха из верхней тропосферы. Потому это здание стало уникальным своего рода курортом посреди гущи мегаполиса. Оно не принадлежало никому, оставшись нейтральной территорией, на которую никто больше не пробовал зариться. 
 Многие в мегаполисе с завистью глядели на это сверкающее роскошество, пытаясь строить в уме догадки, сколько же стоит поддерживать этот чистый воздух вокруг здания. Если бы это было возможно. За все время с момента, когда эффект атмосферного вихря был впервые зафиксирован, то одна, то другая Корпорации принимались возводить нечто похожее в других местах, оснащая свои творения высшими техническими достижениями – огромными климатизаторами, гигантскими вращающимися лопастями, реактивными прямоточными стратосферными нагнетателями. Все было бесполезно. Чудо не повторялось. Ни за какие деньги. Земля не прощала ошибок старушке-Европе, оставляя ее задыхаться в собственных отправлениях. У каждого материка были свои проблемы. Воздух был проблемой Европы. И потому уникальность места продолжала из года в год играть свою решительную роль. Если нельзя повторить, воспользуемся в полной мере хотя бы подарком судьбы. 
 Здесь собирались сливки высшего общества мегаполиса. Смотрели на солнце, следили завороженным взглядом за плотной смоговой воронкой, ни на минуту не замедляющей свое движение в двух сотнях метров за окном. Здесь даже облаков никогда не было – разом сошедшие на нет атлантические циклоны обходили Шпиль стороной. 
 Воротилы очень любили это место, нейтральную территорию раз и навсегда. И ни один человек среди завсегдатаев этого бесценного оазиса не догадывался, что на самом деле оно от нижних ярусов до самой макушки контролируется Корпорацией. 
 Улисс поймал краем глаза взгляд официанта. Спокойно не посидишь. Некоторые из его личин были здесь почти что завсегдатаями – раз в год наведывались точно. В своем настоящем облике, который уж и сам успел позабыть, Улисс был здесь впервые. Капающие ежеминутно со счета кредиты и продемонстрированная при входе членская карточка поумерили любопытство персонала, но лучше бы ему что-нибудь заказать, а то ведь не дадут спокойно дождаться. 
 Короткий скучающий жест, склонившаяся тень. 
 – Кофе. Черный. 
 Спустя полсекунды чашка уже дымилась на стеклянном столике, что стоял у самой хрустальной стены. Частые посетители садились в глубине, вид на небо был хорош отовсюду, а тут только раздражало марево вихря, топящего в себе кварталы мегаполиса. 
 Улисс любил сидеть именно тут. 
 Оказавшись снова в одиночестве, он замер, остановясь взглядом где-то далеко, позабыв и про чашку, и про все остальное. Сейчас хрустальная башня посреди частокола бетонных столбов была для него не еще одним местом во вселенной, а символом чего-то потерянного. Чистоты и ясности цели, достижимости идеалов, праведности средств. «Грязь – она вокруг нас, а не внутри». Увы, он окунулся в эту грязь с головой, еще окончательно не уяснив суть своего пути. Может быть, Ромул… нет, он тоже живет где-то в этом мире. Не ином, хрустальном, светлом, а именно в этом. Увидеть бы его еще раз вживую. Поговорить с глазу на глаз. Но нет, дело Корпорации – важнее твоих сомнений, старт «Сайриуса» важнее. 
 Улисс вдруг представил себе, что Кора входит в этот зал, в длинном бежевом платье до пят, с распущенными волосами, а вокруг – никого. 
 Ведь это же так просто организовать – разогнать обслугу, закрыть для посторонних уровень, остаться с ней наедине, как он мечтал столько лет. И уже почти перестал надеяться. 
 Ведь он правда искал ее тогда, в конце восьмидесятых, уже став полноправным Соратником. Перерыл массу архивов, допросил сотни свидетелей, но то ли вечная преграда на его пути – строжайшая секретность – не дала пойти до конца, то ли следы девушки по имени Кора и правда так крепко затерялись в недрах человеческого муравейника… Несколько раз он не выдерживал, с молодым, неопытным рвением принимался открыто звать ее изо всех сил, как звал ее тогда, в своем далеком детстве. Соратники и Ромул слушали, но не пытались его переубедить. В этом мире у каждого были свои крючья, что держали его за реальность, в этом мире у каждого были свои пути к осознанию верности предложенного Ромулом пути. 
 Кора не отзывалась. И Улисс принимался мучительно перебирать в непогрешимой своей памяти события многолетней давности. Он тогда почувствовал в ней равную. Такую же изгнанницу мира людей, каким изгнанником был он. Было ли то лишь заблуждением молодости, готовой поверить в любое чудо, лишь бы не быть больше одиноким. Или то было чудо, обыкновенное жизненное чудо, каких бывают тысячи. Кружит же где-то поблизости неведомый наемник, значит, и Кора могла вот так же незаметно для сетей Корпорации пройти через горнило собственного становления, научиться намертво закрываться от их жадных коллективных глаз, прожить эти годы одна… 
 Улисс с трудом представлял себе такую жизнь, море отчаянного одиночества, потенциал чувствовать, жить, владеть всем этим хрустальным миром и невозможность пробиться наружу – от страха перед повторением случившегося столько лет назад. Ромул ответил как-то на прямой вопрос – мы почувствуем, если она погибнет, мы почувствуем, если она откроется хоть на миг. Если она та, за кого ты ее принимаешь. 
 Такие люди не заводят семей, такие люди остаются вечными одиночками, пытаясь выжить в сотворенной ими же клетке для разума. И чем дальше, тем сложнее пробить нарастающую с годами скорлупу. 
 Улисс глядел на ворочающую своими грязными боками нерукотворную воздушную воронку, и в его воображении проносилось то, чего не могло быть. 
 Кора идет через пустой зал, и с каждым ее шагом он все сильнее ощущает ту забытую теплоту, незримое сияние не повзрослевшей Коры, а существа подобного ему, одинокого, но простившегося со своим одиночеством раз и навсегда. Они бы сидели друг напротив друга и рассказывали бы свою жизнь. С самого мига их расставания и до встречи на улицах мегаполиса, посреди безликой толпы. 
 Она бы радовалась, что впервые не одинока, а он бы ей рассказывал о Ромуле, о Корпорации, о будущем и проекте «Сайриус». О таком он мечтал все эти годы. В этих грезах порой было больше жизни, чем вокруг. Но каждый раз они обрывались одинаково – лицо по-прежнему юной Коры разом менялось, приобретая черты той, что он видел лишь однажды – в череде образов, что разделил с ним Ромул. Ее звали Лилия, и она умерла, погибла, более сорока лет назад, в тот год, когда родился Майкл Кнехт. Всегда одно и то же. Словно сон наяву. При чем тут она? Он думал о Коре, но вспоминал и эту тень из прошлого. 
 Этот образ возвращал его из забвения. Чудес не бывает. Нельзя всю жизнь прожить в построенной вокруг собственного разума тюрьме и не стать ее рабом. Если Кора та, за кого он ее принимает, спустя столько лет она может повредить себе, сделай ты хоть одно неосторожное движение. Если она та, за кого он ее принимает, она может стократ навредить окружающим. А если он сам раскроется – то смертельная опасность нависнет и над ним. 
 То, чем он грезил, было невозможно. Бежевое платье до пят, распущенные волосы, и никого вокруг. 
 Приведи он ее сюда, в хрустальную башню, проблема была бы не в том, что заметать следы пришлось бы несоразмеримо сложными манипуляциями, проблема была в том, что Кора не может от него ожидать такого. Любая. Кора. Кора его грез или Кора как просто обычная женщина отнюдь не самых юных лет, живущая без мужа, но со взрослой дочерью, менеджер среднего звена одной из Корпораций, случайно вспомнившая в Улиссе давнего школьного полузнакомого, которого однажды отчего-то так сильно испугалась, что даже заставила родителей перевести ее в другую школу, невесть что придумав про тот вечер. Обеим не было места в этом хрустальном дворце. Для Улисса – хрустальном вдвойне. Ибо это место его хрустального мира было редким случаем, когда внутреннее ощущение Соратника совпадало с тем, что видели его глаза. 
 Улисс покосился на циферблат, дурацкая привычка, до назначенного времени оставалось пять минут и двадцать секунд. Он вздохнул, пробежал по сенсорам ай-би, отключая процент чаевых. Нечего тратить вечно недостающие «серые» кредиты. Будь он в личине – оставил бы. Сейчас в этом не было смысла. И так его минутная прихоть недешево обошлась. 
 Он поднялся из-за стола, тут же услышав звонок услужливо доставленного лифта. Отлично, будет лишняя минута пройтись по площади, оглядеться. 
 Лифт здесь был похожим на все подобные устройства в богатых зонах мегаполиса. Куда ни глянь – твое отражение, мягкий свет скрывает детали, оптический эффект убирает бесконечные зеркальные коридоры, лишь визуально увеличивая коробку. 
 Кто смотрит на тебя в этот раз? 
 Мужчина средних лет, скорее моложавый, но не брезгующий медкосметикой, хотя на нее и не упирающий. Явно хочет произвести впечатление поблагоприятнее их первой случайной встречи. Костюм скорее дорогой, но сидит чуть неловко – он явно не привык такие носить постоянно. Достаток явно выше среднего, иначе бы не назначил встречу аж у самого Шпиля – место не из дешевых. Специалист скорее технический – приходится надевать спецовку и ездить на объекты, при первой встрече вообще можно было подумать, что рабочий. 
 Улисс ухмыльнулся своему отражению. Роль, он всегда играет роль. Настанет ли когда-нибудь такое время, что он сможет сбросить все маски, став самим собой? Если он не может этого сделать, даже вспомнив свое настоящее лицо, встретив, наконец, долгожданную Кору. 
 Наступит ли то время хоть на миг раньше, чем от него-вне-личин останется хоть что-нибудь. 
 Треклятая жизнь. Она заставляла быть осторожным ежесекундно. Немного грима вернули ему большее сходство с Майклом Кнехтом, чем можно было себе позволить. Сегодня он рисковал раз и навсегда потерять право на собственную внешность. Об этом он тоже помнил. И поэтому непрерывно ощупывал окружающее пространство, «отводя глаза» ближайшей группе сканеров – пусть поставленных здесь самой Корпорацией. Даже за возможность непосредственного обнаружения воздействия Соратника на физическую реальность у Ромула отвечало три противоречивых теории. Все было возможно, нужно опасаться любого подвоха. Особенно – сегодня. 
 Треклятая жизнь. Тень даже сегодня должна оставаться тенью. 
 Улисс замер посреди площади, кутаясь в плащ, не желающий защищать его от бушевавшего здесь неудержимого ветра. Насколько же он привык к хрустальному своему миру, призраком скользящему вдоль его сознания, оставаясь лишь новым воспоминанием в непогрешимой памяти Соратника. Эта реальность уже давно была для него головоломкой, смертельной, но лишь головоломкой, она не трогала, погружая мозг в процесс раскрытия секретов политических игр и лишь изредка – планов на дальнейшую жизнь каких-то конкретных людей – с огнестрельным оружием, глядящим ему в лицо, или прячущихся в змеиных клубках корпоративных институтов, механизмов, технологий. Планы часто обрывались в никуда, часто – смертью. Если уж Улисс добирался до человека, достаточно важного, чтобы привлечь его внимание, то просто так этот человек уйти не мог. 
 Улисс давно отвык чувствовать реальность живой, потому что грань жизни и смерти слишком часто проходила прямо по его зрачкам. Сегодня Улисс вдруг почувствовал снова. И этот холод, и этот ветер, покалывание на кончиках пальцев от сканеров выходного портала, и нетерпеливую дрожь от предвкушения… чего? Только лишь долгожданной встречи? Или он ждал от обычного этого дня чего-то необычайного, иного, что перевернуло бы его жизнь? 
 Да, наверное, да. 
 Воронка густого городского смога кружилась вокруг хрустальной башни. Как можно жить там, за пределами ледяного вихря, во влажном арнике человеческих испарений, как можно пить, дышать? Как можно смеяться и верить в будущее? Можно. И дышать смоляной духотой, и смеяться навстречу грязному дождю, и верить в чистоту первого снега. Даже в его хрустальном мире делать все это становилось день ото дня сложнее. Ему нужно разобраться в этом всем, в самом себе наконец, слишком долго пришлось дожидаться подходящего момента. 
 – Майкл? 
 Улисс обернулся. Она была в длинном белом пальто с высоким воротником, ветер рвал и трепал ее волосы, и от этого вокруг ее лица словно трепетало черное пламя. Был ли у нее в далеком детстве тот же цвет волос – Улисс не смог бы сейчас припомнить. Он глядел в ее лицо, неожиданно помолодевшее с прошлой их нечаянной встречи, и понимал, что видит перед собой не ее сегодняшнюю, не ее вчерашнюю, и даже не то далекое зарево на горизонте, что пришлось безуспешно искать столько лет. Она поселилась в его хрустальном мире навечно, и теперь он видел перед собой собирательный образ, дыхание ее жизни на морозном стекле. 
 – Кора, ты волшебно выглядишь. Словно не было всех этих лет. 
 – Ты тоже, Майкл. Поразительно. Мы уже далеко не… А я вдруг почувствовала себя… 
 – Ребенком? Я тоже… 
 Улисс замялся. Он неожиданно поймал себя на том, что не знает, как ему с ней вести. Протянуть руку для пожатия, поцеловать в щеку, обнять? Просто стоял, как столб, покачиваясь под порывами ветра. 
 – Странное место ты выбрал для встречи, Майкл. Экзотично, но холодно. 
 Экзотично. В этом слове была взрослая Кора, но Улисса не волновала целостность закостеневшего в сознании образа. Она живая, она стала другой внешне, но где-то там, он чувствовал, она должна была оставить в себе уголок… Соратники не забывают. А если она – не одна из них, значит, хитроумный Улисс любил все эти годы свою тень. 
 – Холодно. Я не люблю этот холод, но мне казалось, что там, – Улисс кивнул в сторону черной клубящейся стены воронки, – потерялся бы момент. 
 Кора глядела на него с трех шагов, время от времени на ее лице пробегали тени каких-то эмоций. Хрустальный мир в ней жил своей жизнью. Но она, прозрачная насквозь, жила своей. 
 Первый шаг все-таки сделала она. Когда он был уже готов отчаяться. А спустя мгновение тепло ее дыхания уже коснулось его щеки. Улисс обнял ее за плечи, глядя куда-то вверх, сквозь проступающие невесть зачем слезы. Хорошо. Так – хорошо. 
 Очнулся он от иголок в леденеющей на осатаневшем ветру шее. 
 – Извини, что не могу повести тебя туда, – кивок в сторону вращающихся на солнце хрустальных ярусов. 
 – «Туда» мне и не стоит идти. Забыла дома свой вечерний наряд. 
 Улисс рассмеялся, Кора улыбнулась в ответ. 
 – Ничего, здесь есть пара местечек, где можно спокойно посидеть-поговорить. 
 Улисса до самой последней минуты подмывало позвать Кору именно «туда». Благоразумие часто оставляет тех, кто привык верить своему разуму. Разум сегодня протестовал. В этом было какое-то чудовищное ребячество. Как будто не было за плечами двадцати пяти долгих лет. Но он и правда знал внизу, в пределах воронки несколько вполне приличных мест для среднего класса, которые предпочитали посещать как раз преуспевающие работники «независимых» компаний. Будем играть роль. Покуда роли играть больше не придется. 
 Улисс прикрыл Кору от ставшего от совсем уж пронизывающим ветра. В мегаполисе сегодня пойдет снег, не иначе. Так, под руку, они и направились прочь от всего этого сверкающего великолепия. Вообще, поймал себя на мысли Улисс, было в этом нечто забавное – люди нынче годами не спускались на «граунд-зиро», а они вдвоем, столько лет прошло, и вот, снова, идут рядом по бетонным плитам, а город живет где-то над их головами. Так ведь было когда-то, да? Когда мегаполис только начал простирать кругом свои затхлые бетонные щупальца. А Улисс только учился скрадывать на этих улицах свою человеческую дичь… 
 Он вздрогнул, так что даже Кора почувствовала. Поглядела на него, но ничего не сказала, только снова чуть улыбнулась. Первой его дичью была сама Кора. Первой и последней дичью, за которой он следил с тоскливым ожиданием чуда, а чуть после – с чувством чудовищной потери. От Улисса больше никто и никогда не уходил. Она – ушла. Потому что была избранной. Или была для него избранной, потому что он любил ее. 
 Заказанный столик оказался в их распоряжении, и теперь оба не без удовольствия вдыхали прохладный кондиционированный воздух, что казался после уже вовсю бушующей за стенами заведения бури чуть ли не душным. 
 На Коре было почти то самое длинное платье, что он так жадно представлял себе всего пару минут назад. Но Улисс этому неожиданному акту предвидения просто не придал значения. Он смотрел во все глаза и не мог насмотреться. Это было чудо, оставить во взрослой женщине все, буквально все черты, что были памятны ему из далекого детства. 
 Любовь… что это за странное чувство такое, он не понимал никогда, скорее считая изобретением дешевых писателей, которым нужно было придумать нечто, вокруг чего должны кипеть страсти и над чем должны проливаться слезы. Улисс не верил в любовь, потому что за всю свою жизнь в огромном хрустальном мире не заметил и следа подобной эмоции. 
 Он видел дружбу, ревность, доброту, благосклонность, симпатию, влечение, тоскливое желание несбыточного. Все эти возможные компоненты самого сложного из человеческих чувств были для него как на ладони. Любви в людях не было. Даже слово это он применял к собственным страстям лишь по необходимости – назовем любовью то, что можно сравнить лишь с фантомными болями после ампутации. Кору у него из рук вырвала судьба, они же были, уже почти были единым целым. 
 И вот теперь, глядя на нее, Улисс почти ощущал, что это и есть его любовь, невероятная, невозможная вещь. Ему не было дела до неточностей в деталях, до несовершенства физических форм, до полного незнания, что же это за женщина сидит от него через стол. Он дышал полной грудью и уже почти не помнил, зачем сюда явился. Обманываться в любви. Какие занятные вещи приходится слышать от самого себя на пятом десятке лет, пятом десятке лет кромешного ада жизни Соратника. А если через секунду раздастся в голове бесстрастный вызов Ромула? Он просто встанет и уйдет, оставив свою любовь здесь, в одиночестве. И, возможно, больше ее не увидит. На этот раз – никогда. 
 Или не встанет и не уйдет? 
 Мир вспыхнул и снова погас. Единственной сильной эмоцией, кроме этого тягучего, сладостного чувства к Коре, которое Улисс себе позволял, был гнев. Гнев спасает жизни, кто-то сказал. Улиссу гнев часто спасал рассудок. Спасал, когда спасения уже не было. 
 Он должен пережить этот день. Пережить не трепещущим студнем под ножом. А твердой рукой, в которой все еще зажата сталь. И сталь эту выпускать пока рано. 
 Прежде всего – Кора. Он узнает о ней все. Эта задача ему по зубам. Допросить свою любимую, допросить возможного Соратника, да так, чтобы никто ничего не заметил, и при этом ни словом не выдать себя. Вот – задача. 
 Незаметно подобрался и убежал официант, они молчали, глядя перед собой. Каждый думал о своем, еще бы знать – о чем. Улисс словно разом потерял контакт со своим хрустальным миром. Точнее – нет, мир был на месте, кружил рядом, танцевал свои медленные вальсы, откликался на зов… только Коры в нем не было. Призрачное гало ее души оставалось для него непроницаемым пологом, за которым могла укрыться еще одна бездна. Как у него. Как у него. 
 А могла оказаться зияющая пустота. Как у большинства жителей мегаполиса. 
 – Так странно, Майкл. Через столько лет – встретиться. Не забыли, узнали. Не могу поверить. 
 – В жизни и не такое бывает. Европа мала. 
 – А Земля еще меньше? Да, пожалуй. 
 – Чем сейчас живешь, чем занимаешься? «Эрикссон»? «Джи-И»? 
 – Нет, что ты. 
 Кора почти смеялась – улыбка вышла такая яркая, словно с уличного рекламного полиэкрана. Она и правда была сегодня похожа на героиню промороликов, а вот на менеджера Корпораций – нет. 
 – У меня небольшая компания. Аналитика рынков, заказы Корпораций, аутсорсинг. Специализируемся в основном на сырье. 
 – Хорошая работа? 
 – Хорошая. Скучновато временами, зато ценят как специалиста… и вербовать уже не пытаются. Так мне проще. А ты? Я тебя тогда в какой-то спецухе видела. А тут, смотри, совсем другой образ. 
 Улисс развел руками, скромно улыбаясь. 
 – По делам ходил. Саппорт «Сейко», отдел обслуживания техобъектов. Знаешь, приходится часто выползать из-за стола и бежать по звонку. От нашей работы зависят человеческие жизни. В костюмчике на устранении не много наработаешь. 
 – Инженером? 
 – Нет, по эксплуатационной линии выбрался, «вышку» мне со своим районным прошлым было окончить не дано. На мне сейчас пять башен, дел – выше крыши. 
 – Выше подняться – никак? 
 Улисс пожал плечами, снова улыбнулся. 
 – Разве что начальство очень захочет. Говорю же, университетов не кончал, так, корпоративные курсы по необходимости. Бегать пришлось – ух, нынче хоть поспокойнее… Да мне моя работа нравится, честное слово. Мы же и спасатели, и пожарные. Муниципалитет не слишком рвется корпоративные объекты обслуживать. 
 – Да и вы не сильно за. 
 – Бывает и так. И дай им только повод – прижмут как следует, а конкуренты добавят. А вообще – часто работаем вместе. Там тоже есть грамотные парни. 
 – И что, в любую минуту готов сорваться по сигналу? 
 – Не, там сейчас мой сменщик на пульте. Да и «чепе» у нас редко бывают. Хозяйство в порядке, это только считается, что Корпорации экономят на всем. Дороговато выходит лишняя экономия, а? 
 – Ну ладно, ладно. Я просто так. 
 – А ты небось два высших, сертификаты и дипломы поперек стенки в офисе? 
 – Ну, не без того. Родители настояли, да я и сама как-то всегда к знаниям тянулась. Думала, брошу все к чертям, после того, как от родни отселилась, так нет, сначала было просто интересно, а потом работа нашлась, не бросать же. 
 – Собственное бюро сейчас просто так не заведешь… 
 – Да уж, все Корпорации кругом. Вот, ты же на них работаешь. 
 – А ты – нет? Сейчас по-другому нельзя. 
 Не моргнула даже. По крайней мере сигнальный звоночек Улисса молчал. Он должен был это спросить. Обязан. 
 – Всяко бывает. – Кора пожала плечами. – Совсем ни на кого не работать сейчас можно только водоносом в Африке. Всякий тебе денег даст. 
 Это только так говорится, что существует правда и ложь. Существуют вопросы, на которые как ни ответь – ответишь правильно. Потому что задающий такой вопрос интересуется совсем другим, не самим ответом. Важна интонация. Реакция. Формулировка. 
 Выслушав ответ, Улисс выругался про себя, заставив ощутимо звенеть хрустальный мир. Кто бы ни таился за образом из прошлого, просто так он ответы выдавать не спешил. 
 Они продолжали беседовать ни о чем. Улисс даже осмелился протянуть руку и тихонько коснуться ее пальцев. Нужно было прямо сейчас спросить, куда она пропала тогда, рассказать, как он безуспешно ее искал… но, увы, сегодня эту тему могла поднять только сама Кора. Иначе их встреча обернется одними лишь бесполезными надеждами. 
 – Занятное это дело, вот так, после стольких лет, взять и нечаянно пересечься. 
 – Знаешь, после нескольких таких встреч я как-то зарекся пытаться находить общий язык со старыми знакомыми. Повидал такого… 
 – Какого? 
 – Очень неприятно бывает видеть, во что превращает людей жизнь. 
 – Я, видимо, приятное исключение? 
 Улисс привычно хохотнул. Ему хотелось выть. 
 – Видимо, Кора, видимо. Ты – просто образец благополучия. 
 – Ты тоже. Я тебя еще тогда, в школе, заметила, что ты не такой, как все… 
 В груди у Улисса ухнуло и пропустило такт. Физиологические реакции были для него чем-то давно забытым. Но, видимо, сегодняшней встрече было суждено напомнить ему, что он – человек. В первую очередь человек. И лишь во вторую – Соратник в своем хрустальном мире. 
 – …ты выглядел старше и моложе своих сверстников одновременно. Твердый как камень, непробиваемый. И одновременно очень мягкий, ни одного грубого слова. Ты появлялся, где тебе было нужно, и исчезал так же стремительно. Я косилась на тебя и не могла понять, что же в тебе такого. Небось ловил мои взгляды?.. 
 – Я тоже тебя заметил сразу, при первом же твоем появлении в классе… но взглядов твоих не ловил. Наоборот, казалось, ты не видишь ничего вокруг себя. Разве что не спотыкаешься об окружающих. 
 – Да? Очень странно… Я так себя вела?.. 
 Улисс чуть приподнял уголок рта и покивал, как болванчик. 
 – А вообще, ведь мы учились вместе… полгода? Меньше? Я напрочь забыла многих, с кем пробыла куда больше. А вот тебя помню. Как вчера расстались. 
 – И я тебя помню, Кора. У этой загадки должна быть какая-то разгадка. Причем эта разгадка не обязана быть простой. 
 Они уставились друг на друга, будто вдруг поняли что-то такое, чего не понимали до сих пор. Первой не выдержала Кора: 
 – Родители тогда словно с ума посходили. Мне казалось, они неделю не отходят от моей постели, не едят, не пьют, друг с другом не разговаривают, не слышат ничего вокруг. Только на меня смотрят. 
 – Ты тогда исчезла… заболела? Я не знал, что думать. Вспышка, тебя нет, и на следующий день нет… 
 – Я не знаю, что было со мной. Да, я словно заболела. А когда пришла в себя, мы уже были далеко. И я так испугалась, что даже не заикалась о возвращении. 
 Улисс мучительно ворочался в своих построениях. Так просто все… и так сложно. Кора не связывает тот случай с ним, она, похоже, придумала себе невесть что… Но нельзя же жить самообманом всегда. Хрустальный мир Соратника не может пройти мимо него. Это как не замечать существования собственного тела. Руки и ноги готовы к действию, но ты ими просто не пользуешься. Лежишь пластом, смотришь в небо. 
 – Ты с родителями поэтому рассталась? 
 – Да, они мне напоминали об одном и том же… постоянно. Я словно сходила с ума, а они все носились тенями вокруг… – Кора смела взмахом ресниц поволоку с глаз, вдруг снова упершись в него взглядом. – А ты? Что было с тобой?! 
 – Я пережил, как видишь. Искал тебя… потом… пытался… и не нашел. Пока ты сама не встретилась. 
 – Тебя тоже… родители… 
 – Я сам. Моя мама болела… я только потом узнал, что уже тогда она держалась только на силе воли. А потом умерла. Так я остался совсем один. 
 – Прости. Мои живы до сих пор. Только видимся очень редко. Так, перевод сделаешь, поболтаешь минутку, и все. 
 Кора потянулась к нему через стол, накрывая его ладони своими. И добавила едва слышно: 
 – Прости меня, Майкл, я должна была вернуться… сама. Не теперь, раньше. Должна была поверить себе. И тебе. Тот случай не должен был… Прости. Я тебя не забыла. И потому сегодня пришла. 
 Улисс чувствовал, что сейчас разрыдается. 
 
 Я чувствовал, что сейчас разрыдаюсь. 
 Час шел за часом, а Мартин все не появлялся. Высмотрев меня в темном углу раздевалки, наши ребята спешили быстрей убраться. Я сидел там, не двигаясь, только поднимая взгляд на каждого появляющегося. Казалось, это действовало похуже плетки. Ни слова не спрашивая, они исчезали из виду, а если им и хватало нервов бродить по залу и тихонько погромыхивать железом, то делали они это с опаской, точно не в давно знакомом месте, а на чужой, вражеской территории. Минута, десять, и снова становится тихо. Уходя, все почему-то принимались извиняться. Я все так же молчал. 
 Эта тишина… я не хотел ее умом, но, видимо, уже тогда у меня хватало сил настолько пропитывать окружающий мир своими эмоциям, что даже оконное стекло начинало течь, за толику мгновения переставая досаждать мне своим полным одиночества стуком. 
 Мартин, мне нужен был Мартин. 
 Когда очередной раз звякнул хронометром мой ай-би, я поднялся и побрел в дальний зал, где у нас висели старые, памятные с детства груши. Нужно было как-то отвлечься, хоть на миг, не то так можно сойти с ума. Разрушить то, что не склеить потом никогда. Хрустальный мир извивался в корчах, грозя обвалиться, похоронить меня в своей пустой утробе. 
 Первый удар чуть не вырвал тяжеленный мешок из креплений. Крючья в перекрытиях скрипнули и едва не подались. Боль, непривычно чистая, обычная физическая боль прошла навылет через предплечье, ударившись в плечо и разлившись по телу тягучей нотой. 
 Я посмотрел на свой кулак, сочащийся рассаженной костяшкой. Надо же, не думал, что мой кулак так уж легко разбить. 
 Левая рука привычно согнулась в локте и дважды ударила в коричневый, истертый от времени, покрытый сетью трещин бок. Вот так, чуть спокойнее. Больше техники, меньше грубой силы. От второго удара правой кожа на костяшках стала белой, сукровица брызнула в стороны, так что хрустальный мир снова жалобно зазвенел. Больше не будет моей крови в этом мире. Никогда. Каждая капля пролитой крови – неправильный расчет. Всегда есть уйма способов уйти из поединка целым и невредимым. Даже когда поединок этот – с самим собой. 
 Короткие злые удары барабанной дробью посыпались на ни в чем не повинный снаряд, раз от раза становясь спокойнее, размереннее, расчетливее. Тоска пополам с яростью на судьбу заливала меня с головой, но теперь она держалась внутри, не смея больше прорваться наружу. Боец должен быть полон гнева внутри и холоден снаружи. Только так он останется непонятым врагами, но понятным самому себе. Не раскрываться. Но и не запирать энергию собственной ярости внутри себя бесполезным грузом. Заставить работать. Пусть клокочет, ведет тебя к цели, но помнит – путь на волю закрыт раз и навсегда. 
 Меня вдруг согнуло от острой, почти невыносимой боли в правом боку. Мучившее меня несчитанные дни и ночи почувствовало что-то и дало о себе знать. Я захлебнулся глотком воздуха, согнувшись, не падая только благодаря долготерпеливой груше, что раскачивалась, вторя моему кашлю. 
 Хорошо. Пойдем дальше. 
 Боль снова стала тупой, отдаляясь под градом новых ударов. Ты не трудишься, не потеешь, не надрываешься, совершая немыслимые подвиги. Ты просто исполняешь рутинную необходимость – продолжать жить, бороться, когда нужно бежать изо всех сил, только лишь чтобы оставаться на месте. Перестань чувствовать этот бег, перестань носиться с хрустальным миром, и он покажется тебе тверже гранита. Перестань вспоминать про боль, и праздником будет уже ее нечаянное отсутствие. Строй планы поверх планов, жизнь – это никакая не борьба. Борьба, ежедневная и ежечасная – только фон, как эта злосчастная груша, пытающаяся убраться наконец от барабанного боя моих кулаков. Мир повернулся и замер, склонившись надо мной. Теперь можно. 
 С треском сантиметровые крючья вывернулись из креплений. Груша шарахнулась о стену, с кряком рассаживаясь вертикальной трещиной, из которой с шорохом подалась вековая пыль. 
 Я поглядел на свои кулаки, белые, только ближе к запястьям пробивающиеся первыми красными пятнами. Человек оказался крепче стали. Я пока даже не думал ломаться. Значит – сможем. Значит – вытянем. 
 Нужно только забыть об этой рутинной борьбе за жизнь, перестать ее замечать. И тогда цели будут достижимы. Любые. 
 Кажется, я произнес вслух какое-то сложное ругательство. Словно формулу вывел. К кому в тот момент я обращался? К самой вселенной, не иначе. 
 И хрустальный мир повторил эту клятву, обретя вдруг свой прежний вид. 
 – Майкл? 
 Я обернулся. На пороге стоял Мартин. 
 Два взгляда буравили друг друга заржавленным механизмом узнавания, будто мы не виделись невесть сколько лет. Не знаю, что именно видел перед собой Мартин, и самое главное, что он себе мог измыслить из образа бледного трясущегося от ярости пополам с болью парня, которого он помнил вот с такого возраста. Мне тоже досталось тем для размышления. Скорее радостных, нежели мрачных. Потому что Мартин тоже очень сильно изменился. 
 Куда делись старомодные кислотные лохмотья, наброшенные как попало, слишком узкие или, наоборот, мешком висящие вещи, в несочетаемых кричащих комбинациях напяленные словно на бегу, не задумываясь ни на секунду о собственном внешнем виде. Теперь Мартин выглядел нарочито, тщательно одетым так, чтобы максимально эффективно прятаться в любой толпе. Короткая универсальная стрижка ежиком, серая водолазка, грубые рабочие брюки заправлены под куртку от какого-то полузнакомого форменного комбинезона. За спиной – складки плаща-клапана, вместо шапки на макушке скатан бублик-чулок. Глаза спрятаны под радужной пластиной полированной стали – за такой может скрываться что угодно от рентгеновского сканера до обычной дешевой видеонасадки. Для мира этот взгляд оставался скрытым. Но не для меня. То, что ступало в границы моего хрустального мира, становилось частью меня, от самого себя не убежишь. 
 Вот и сейчас я ясно различил, как сперва удивление сменилось пониманием, а понимание – каменной стеной уверенности. В своей, а не моей правоте. Осталось разбить эту стену – чего бы то мне ни стоило. 
 – Зачем грушу раскурочил? 
 Слово-то какое. 
 – Она была старая. Всему в этом мире есть свой срок. 
 – Да ну. Ладно, пойдем поговорим. Здесь… – Мартин скучающе обвел взглядом стены, – оно как-то не к месту будет. 
 Я подозревал, что в личной каморке Мартина, куда он никого без своего присутствия не пускал, установлено какое-то глушащее оборудование. Слишком вольно он себя там чувствовал, учитывая темное прошлое. Должен же он был как-то проделывать свои дела. В наше время Неуловимых Джо не стало. Но до сих пор он при мне ни разу ничем таким не пользовался. Сейчас наступил подходящий момент. 
 Только за мной закрылась дверь, Мартин что-то отбарабанил на небольшом пульте у себя в столе, и тут же мне на затылок легла теплая ладонь. Ну, что ж, карты на стол. До сих пор, за все годы нашего знакомства, Мартин лишь раз позволил мне шагнуть внутрь некого круга тайных своих дел. Точнее, сам сделал шаг навстречу. Теперь был сделан второй. 
 Он снял свою штуку с глаз и теперь стал похож на готового к схватке боксера-тяжеловеса из телешоу. Я невольно опустил глаза, тут же наткнувшись на собственные сжатые у живота кулаки. Ободранный правый не кровоточил и даже не болел. Вот так, стоит мне приказать… могу ли я так лишь с самим собой? Или… впрочем, думать сейчас нужно было о другом. Я прислушался к собственной боли, отмечая ее неудержимое движение. Сейчас она снова тиха и спокойна, но нужно торопиться. 
 – Ты где-то пропадал. 
 – Мне было… очень плохо. Пришлось выбираться. Самому. 
 Мартин смерил меня взглядом. По глазам я понял, что выгляжу еще хуже, чем думаю. 
 – Я выбрался. Теперь все в прошлом. 
 – Почему меня не позвал? 
 – Я звал… Был момент, когда я почти сдался. Но ты не отвечал. Я тебя и позже искал, о тебе никто ничего не мог сказать вразумительного. 
 – Прости, я пару дней отсутствовал, но это же началось давно… так? Зачем ты полез в это, Майкл? Зачем тебе эта дрянь? Я уже год назад начал что-то замечать… ты и раньше был странный парень, но теперь… 
 Меня чуть не разобрал смех. Он думал, что я подсел на какую-то химию, а сейчас не то у меня ломка, не то я пробовал сам вылезти и у меня получилось… или не получилось, и сейчас буду клянчить у него денег «на поправку здоровья». Смех как появился, так и исчез. Ничего смешного. 
 – Мартин, мне и правда было плохо. Только это совсем не то, о чем ты подумал. Если бы я мог объяснить… Не важно, это все уже позади. 
 Он кивнул. 
 – В таком случае я тебя слушаю. 
 Я вздохнул и выпалил разом, как ныряют в глубокий бассейн: 
 – Мартин, я знаю, ты сейчас готовишься. Ты давно этого не делал. Но теперь ты сам решил вернуться… или тебя убедили. 
 – Допустим. 
 Я просто физически ощутил, как он напрягся. 
 – В этом не участвует никто из наших, я бы сразу заметил. Но раз это не случайная рядовая «тема», ты вряд ли собираешься идти на нее один. Те люди, ты их хорошо знаешь? 
 Мартин молчал, не меняя выражения лица. Мои догадки или попадали в «молоко», или были верными от начала и до конца. 
 – Допустим, все это так. Допустим также, что я их… немножко знаю, правда, никогда не знаешь человека настолько хорошо, чтобы ему доверять как себе. Но какое тебе до этого дело, Майкл? 
 – Возьми меня на это дело. Ты сможешь добиться этого у нанимателя. Так у тебя будет больше шансов выбраться. А мне… мне нужны деньги. Много денег. И я хочу эти деньги заработать. 
 – С чего ты взял, что сможешь мне в чем-то помочь? Здесь кругом полно отличных парней, которых я знаю дольше, чем ты живешь на свете, и все они с радостью… 
 – Мартин, не прикидывайся, ты знаешь, о чем я говорю. 
 – Ладно, парень, ты правда вывернулся в тот раз, но тебе пора бы забыть о том деле. Потому что ты спасся только чудом и моими связями. А потрудиться мне тогда пришлось изрядно, понял? 
 – Это и будет платой по тому долгу. 
 – Забудь! Ты мне ничего не должен, Майкл. 
 Мартин все-таки начал выходить из себя. Это хорошо. Еще шаг… 
 – Мартин, возьми меня, ты же понимаешь, что нам обоим от этого будет только лучше. Почему ты уперся? 
 – Майкл, нет. Ты никуда не пойдешь, во всяком случае, со мной. Потому что ты не готов. Ты будешь мне обузой, а это уже – смертельная опасность для обоих. Ты не готов. 
 – Я готов, Мартин. Я – готов! 
 Наши взгляды снова встретились. И на этот раз эта встреча могла высекать искры. Стена превратилась в стальной борт флагманского авианосца. Пробить такую броню можно было только мощью, равной ей по силе. 
 – Я вижу, чего ты хочешь. Ладно, я покажу тебе поединок. Пошли, я покажу тебе, пацан. 
 Вещи мы покидали как попало, никаких щитков, я только затянул наспех правое запястье – нехорошо оно хрустнуло тогда, нехорошо. 
 Голые по пояс, мы стали друг напротив друга и снова бились взглядами, пытаясь что-то бессловесное друг другу доказать. Но ни взгляды, ни слова сегодня уже ничего не значили. И потому циновки затрещали разом под нашими ступнями, когда мы бросились вперед. 
 Мартин учил меня, как бороться за жизнь и побеждать, он никогда не признавал каких-то определенных стилей, справедливо полагая, что каждый из них имеет свои слабые стороны, которые опытный противник всегда сумеет повернуть против тебя, поэтому наши тренировки проходили в изучении приемов и способов их отражения всех известных школ, доживших до конца двадцать первого века, однако в тот раз мы, не сговариваясь, синхронно выбрали для схватки один из стилей несколько извращенной рэперской капоэйры, очень популярной некогда в рабочих многоквартирниках. Рассчитанная на борьбу с многочисленным противником в узком пространстве, она приучала бойца даже в бешеном вращении танца слышать ритм своего сердца и не терять ориентацию в любых лабиринтах. 
 Сейчас это было словно признанием – мы оба оказались загнанными в один узкий коридор, из которого нужно было еще найти выход. 
 Наши пятки выбивали из циновок ритмы латиноамериканского континента, пространство волчком вилось вокруг нас, вставая на дыбы в моменты выходов-атак, однако пока мы не допускали настоящего контакта, пытаясь наскоро прощупать слабые места друг друга. После того случая Мартин избегал поединков со мной, ребята даже начинали порой над ним подтрунивать, что, впрочем, не меняло главного – я мог только смириться, видя отныне в Мартине лишь тренера, но не потенциального партнера на татами. Он тоже явно не спешил недооценивать мои теперешние силы. В его движениях я почувствовал даже не осторожность – настороженность. 
 И тогда я бросился вперед, улучив первый мало-мальски удобный для этого момент. Мы слетелись и снова разошлись на два шага, достаточных для глухой обороны. Мартин плотно держал за собой верхний уровень, мне же пришлось опуститься в партер. Мартин уходил с линии атаки, не пытаясь контратаковать. Он не хочет этой драки, до сих пор – не хочет! 
 Взвинчивая темп, я следил за нашим дыханием – Мартин был силен, с точностью метронома он следовал за навязываемым мною ритмом. Но ничего не делал в ответ, лишь имитируя настоящий натиск. Не рассчитывал же он, что я просто устану! 
 Я выглядел плохо, да, но ему уже было дано достаточно времени, чтобы понять – корень моей слабости лежит далеко от простого физического недуга. Или он до сих пор честно думает, что я накачался какой-то химией и теперь веду себя так, подчиняясь эйфории активатора? Пора его огорчить. 
 Замедление ритма было крошечным, но достаточным, чтобы он смог его заметить. Теперь восстановиться, а спустя секунду… 
 Есть! Мартин попался, ринувшись вперед неумолимо раскручивающейся пращой. Он успел отскочить только чудом, когда ребро моей ладони уже свистело ему в висок. Мир снова вернулся к устойчивому вращению, только оборонная дистанция теперь чуть выросла. Чуть-чуть, совсем немного, какие-то миллиметры. Но я понял – Мартин даже не думал списывать этот свой просчет на мое везение. Теперь он понял, что я – это я, а не накачанная дрянью машина саморазрушения. 
 Шутки кончились. 
 Его волчок разом сплюснулся… и развернулся, выворачиваясь наизнанку – Мартин атаковал меня сразу в трех плоскостях, с выходом в стойку на одной руке. Я даже не подумал пытаться контратаковать – таким плотным был натиск. Едва успевая одиночными касаниями отводить град ударов, я отступил сначала на шаг, потом на два, а потом был вынужден еще взвинтить темп, чтобы вернуть себе возможность хоть какой-то активности. Мартин умудрялся контролировать каждое мое движение. 
 Даже боль моя, мой лучший друг и моя опора, даже она куда-то поспешно отступила, очищая голову от багровой мути. Это могло быть добрым предзнаменованием, но мне почему-то начинало казаться, что я зря ввязался в это дело, нужно было уговорить… найти какие-то слова, подобрать аргументы… 
 Мартин почувствовал мою неуверенность, продолжая настойчиво теснить меня к стене, у которой, я знал, меня уложат так же быстро и эффективно, как я полчаса назад ту злосчастную грушу. Мартин надвигался, не замечая моих потуг оказать сопротивление. Куда мне, наглому, самоуверенному, невесть с чего возомнившему о себе сопляку тягаться с человеком вдвое старше, за плечами которого стоит такое, что мне и не снилось… 
 Еще одно касание, уже очень чувствительное, отбрасывает меня на последний рубеж. Дальше – только поражение. А если Мартин в запале чуть не рассчитает силы – парой переломов отделаться на таких скоростях – уже чудо. 
 Бух. 
 В растянутом течении времени сердце уже не отбивало дробь, оно работало подобно огромным тяжелым мехам, качающим воздух к жерлу топки. Я цеплялся остатками воли за окружающее пространство, готовый скорее взлететь в густеющем воздушном вихре, чем сдаться. 
 Хрустальный мир напомнил о себе сам. Вернее, он не покидал меня ни на миг, это я забыл о нем, вместе с той болью, что была его родной сестрой. И лишь должен был настать такой миг, чтобы он мог вернуться ко мне в сознание. Вытесняя страх и неуверенность. 
 Хрустальный мир по-прежнему царапал радужку, заставляя слезиться глаза. Он колол избитые о жесткую циновку ноги. Он яркой пылью влетал мне в легкие, разливаясь по крови. Он был во мне, а я был внутри него. И Мартин был. 
 Только он видел этот мир совсем другим, не замечая тысяч важных деталей, не обращая внимания на скрытые закономерности. Даже законы этого бытия для него были лишь далеким курсом начальной школы, в остальном оставаясь на долю отточенных рефлексов да тренированного чувства равновесия, недостатки которого возмещала идеальная пространственная память. 
 Неожиданно для себя я увидел его таким, каким он был для самого себя – уставшим, но еще очень сильным. Абсолютно уверенным в собственном видении мира, но все-таки чуточку готовым к неожиданному. Это мой шанс. Просто одолеть Мартина – половина победы. Нужно его удивить настолько, чтобы стена его уверенности дрогнула и подалась. 
 И тут картина моего хрустального мира разом преобразилась. Перестали мелькать кружащиеся в смертельном танце тела. Перестал вращаться воздух. То есть нет. Движение мира продолжалось. Но теперь оно было вне меня, по ту сторону незримого барьера, отделяющего твое «я» от остальной вселенной. 
 Хрустальный мир стремительно рос вокруг, наполняясь новыми деталями, сигналами, движением и жизнью. 
 Мне не нужно было так много. Мне было достаточно одного Мартина, что пошел сейчас в решающую атаку, снова раскручивая свой убийственный вихрь. 
 Натруженное тело, повинуясь команде, сжалось в комок, падая на циновку чугунной гирей. Только гиря продолжала бы вращаться, скованная собственной инерцией. 
 Я остановился, как будто был тут, в покое и забвении, всегда, с начала времен. 
 Мартин все-таки успел заметить, как это произошло. Ломая привычную цепочку рефлексов, он волевым усилием выгнул дугу атаки, изо всех сил стараясь довести ее до цели. 
 Ему это удалось каким-то чудом. Ценой невероятного напряжения. Я услышал, как хрустнули выворачиваемые суставы. 
 О, Мартин, я тебя все-таки вывел из равновесия. И как же ты собираешься возвращать себя из этого движения? Ты же меня так убьешь, пожалуй. 
 Моя ладонь коснулась его голени так нежно, словно хотела потрепать по щеке новорожденного. Мартин мне еще был нужен. Целым, способным передвигаться, невредимым, полным сил. Поверившим в меня, наконец. 
 Мне хватило всего трети оборота, чтобы остановить его бешеное вращение. 
 Мартин стоял, чуть пошатываясь, ко мне спиной, и непонимающе озирался. Я снова слышал, как хрустели, возвращаясь на место, вышибленные им в запале боя суставы. Будет болеть, но он привычный, потерпит. 
 – Мартин, ты уверен, что хочешь продолжить… теперь? 
 Он атаковал меня на звук, как стоял, спиной ко мне. 
 Теперь он не обременял себя определенным стилем, да и оставалась ли в его сознании хоть единая искра самоконтроля, сдержанности, холодного расчета? 
 Я чувствовал через хрустальный мир его горячую, бьющую в кровь ярость. И был ей так рад, как не был рад до того дня ничему на свете. 
 Лавина ложных выпадов, маскирующих настоящие, смертельно опасные удары, обрушивалась на меня потоком хаоса, безумного разрушительного движения, из которого я должен был вычленять крошечные следы информации, направленной не в пространство, а на меня, управляемой агрессии. 
 Я ужом извивался в этом темном лесу вспарывающих пространство рук и ног, не давая себе расслабиться даже на мгновение. Мартин был старым воякой, даже его кажущаяся безумием ярость была подчинена одному – обмануть противника, дать ему ошибиться, и тогда – добить, без колебаний и жалости. 
 Хрустальный мир трепетал на ветру его дыхания, пересказывая мне самые звериные, самые подсознательные его порывы. Не уверен, что минутой позже он сам их сможет вспомнить. Не уверен, что он и сейчас их хоть в какой-то степени осознает. 
 Не важно. Чтобы взять верх в этой схватке, мне нужна об окружающем мире вся информация. 
 Мы метались по залу в абсолютном молчании, и только сиплое дыхание все громче вырывалось у нас из груди. Пора было заканчивать, иначе… это ощущалось как холодная тяжесть внутри, в глубине хрустального мира, который был мной. То, что я делал в тот миг, заставило стронуться какие-то дремавшие силы. Или это сами силы давали о себе знать, внешне проявляясь в виде едва окрепшего юнца, ставшего вдруг настоящим, сильным, опасным и вертким противником. На самом же деле… что было на самом деле, мне думать тогда было некогда. Оставался лишь потаенный страх, что нечто теперь совершенно лишнее все-таки случится. 
 Раньше, чем я мог это позволить. 
 Хрустальный мир дрогнул. 
 Почувствовать себя собой. 
 Почувствовать себя вселенной. 
 Почувствовать себя им. 
 Я Мартин. Я сейчас Мартин. Я двигаюсь вперед. Непреодолимое, отточенное движение. Мальчишка должен оставаться собой, заниматься своими делами, своей собственной жизнью, а не лезть в это… треклятое болото. 
 Я ему покажу, что значит боль, та боль, что не проходит. Боль поражения, однажды случившегося, от воспоминаний о котором ты не избавишься уже никогда. Лучше сразу узнать, каково это, и не повторять чужих ошибок. 
 Вот ты какой, Мартин. Делаешь выбор за другого. Но выбор уже сделан. Тебе его не понять, потому что за меня его сделал мой хрустальный мир, подаренный мне без моего на то желания. 
 Приступим. 
 Это было как удар о каменную стену. С разбегу. 
 Мартин слабо шевелился на полу, пытаясь прийти в себя. Ничего, отойдет. 
 – Мартин. Ты споришь с очевидным. Я готов. Тебе придется меня взять с собой. Я знаю, тебе нужна моя помощь. Один ты не вернешься. 
 Кажется, он справился. Взгляд вновь обретает осмысленность, движения – четкость. Только взгляд этот мне не сулил ничего хорошего. 
 – Нет. 
 – Мартин, я знаю, что ты сейчас обо мне думаешь. Ты не хочешь ломать мне жизнь. Ты ведь был мне вместо отца. Только это ложная забота, Мартин. 
 – Нет. 
 – Посмотри на меня, Мартин. Ты правда думаешь, что я все еще тот парень, которого ты знал с детства? Неужели тот, кого ты видишь во мне, смог бы тебя одолеть? 
 – Это ничего не меняет. 
 Я почувствовал, как жаркая, растапливающая мышцы, нервы, кости в дрожащий комок сила вырывается на волю. Боль почувствовала спущенный поводок. Боль брала верх. 
 – Кажется, началось. Смотри, Мартин, что именно ты меня сегодня заставил выбрать. 
 Хрустальный мир рушился внутрь себя, погребая меня под своими руинами. 
 Боль волнами поднималась к горлу, более не сдерживаемая ничем. Я проваливался во тьму, отдаваясь этому движению целиком, без остатка. Мое тело выгибалось от изощренного страдания, но то, что заменяло мне душу, хотело этого, не оставляя для себя иного выхода. 
 Во мне было нечто, требующее завершения. 
 Завершению мешало постороннее, напиханное в мое тело, исказившее мое сознание. Костыли, не нужные тому, кто был рожден летать. Инвалидная коляска, ставшая смирительной рубашкой. 
 Жалкие капли железа в моем теле. 
 Глупые человеческие поделки, что мучили меня, отделяя меня от моего хрустального мира. 
 Настала пора избавиться от них окончательно. 
 Очнулся я, лежа на полу в луже собственной крови, прижимая ладони к ране в боку, глаза мои заливало слезами, тело дрожало. 
 Но я не чувствовал больше ничего, кроме тишины и пустоты. Боль ушла, оставив меня одного. 
 Нет, не одного. Ко мне приближался Мартин. 
 – Парень, ты в порядке? 
 Я кивнул, отваливаясь на спину. 
 Вот так. Все кончено. Я могу жить… дальше жить без моего хрустального мира. 
 – Может, тебя в медсектор отнести? 
 – Н-не надо. Мне уже лучше. 
 Я попробовал приподняться на локте. Ничего. Боли не было. И силы вроде бы возвращались. Только кулак почему-то не желал разжиматься. Окровавленный кулак, поднесенный к самому лицу. 
 – Мартин, взгляни. 
 Пальцы все-таки разжались. 
 Перед глазами сверкала, отражая яркий блеск потолочных ламп, блестящая капля металла той неправильной формы, какую обретает расплав, канувший в ледяную воду. Все, что вышло из меня сегодня. 
 – Вот о чем я тебе пытался сказать. Со мной все очень непросто, Мартин. 
 – Парень, посмотри на себя, ты же еле двигаешься, куда тебя все несет… 
 – Я верну силы, это просто. Дай мне час-другой… мне нужно это дело, мне нужны деньги. Я знаю, ты все сможешь устроить. 
 Я помолчал и добавил: 
 – У меня мама в больнице при смерти. И ты знаешь, что другую помощь я не приму. 
 Дальнейший разговор не имел значения. Мартин ругался, говорил, что все устроит. Меня его слова уже не волновали. Я чувствовал, что он сдался. Он знал, что другого выхода ни у него, ни у меня нет. 
 Я чувствовал… Стоп. 
 Мой хрустальный мир – он был снова со мной. Не таким колючим, как раньше, он не ранил мне пальцы, не царапал хрусталики глаз. Он жил мной так незаметно и естественно, что я подумал… боже, я подумал, что его потерял. 
 – Ладно, Майкл, я попробую. Только предупреждаю, дело очень скверное. 
 – Было бы такое скверное, ты бы на него никогда не согласился. 
 – Ты не понимаешь. С виду вроде все выглядит гладко. Слишком гладко, парень. Так не бывает в реальной жизни. 
 Мартин держался за травмированное плечо и через вдох-выдох морщился. 
 – Слишком много денег, слишком много задействовано людей. Слишком простая цель. Чего-то заказчик не договаривает. Но я его так и не смог поймать. К тому же… заказчик явно не тот. Подставной. 
 Я смотрел на него и удивлялся. Как я мог считать этого человека загадкой, скрытного древнего мужика, моего ненавязчивого опекуна. 
 Он был передо мной на ладони. То, что он говорил, я мог читать в его глазах. Если бы те люди, с которыми я имел дело с тех пор, все были такими скрытными и сильными. Увы, Мартин был славным простым парнем по сравнению с воротилами Корпораций. Но тогда я этого не знал. 
 Мы стояли друг напротив друга, делая первые попытки действительно друг другу поверить. 
 – Я добьюсь для тебя аванса. Твоей матери пригодится. Наша медицина любит наличность. 
 Когда вернулись наконец первые завсегдатаи тренажерной, они застали нас с Мартином дотирающими последние следы крови на полу и стенах. Все-таки изрядно наследить мы успели еще до моего фокуса с исторжением неживых предметов. 
 Косые взгляды, никак не желающее расставаться с хмуростью выражение глаз Мартина. Я шел по привычным коридорам и переходам социалки, щурился от уже таких редких лучей солнца, отраженных башнями высоко вверху. 
 И не понимал, что вижу это все в последний раз. И что в последний раз меня зовут Майкл Кнехт. Точнее, в предпоследний. 
 Мне было так спокойно, что я даже не заметил холодный взгляд, скользнувший в мою сторону с небес. А заметить – стоило. 
 
 «Восток-восемь, принимайте координаты цели. Курс – 250 градусов, дистанция сто двадцать километров. Подтвердите получение». 
 «Информацию получил. Перехожу в форсированный режим. Требуется целеуказание». 
 «Миссия – перехват груза, уничтожить охранение, принудить транспорт к снижению. У вас двукратное превосходство в огневой мощи, тактический монитор прогнозирует…» 
 «Капитан, я вижу, что прогнозирует тактика, каковы наши первичные императивы?» 
 «Требуется сохранить груз, судьба людей никого не волнует, можете даже не предупреждать, атакуйте с налета». 
 «Насколько важен груз, капитан, есть ли крайняя необходимость рисковать машинами и жизнью пилотов?» 
 «Первичный приоритет, прямой приказ высшего руководства. Риск минимален, но вам платят именно за риск. Выполняйте». 
 «Понял, капитан. Последний вопрос – чей в транспорте груз?» 
 «Информации нет». 
 «Информации нет, или она засекречена?» 
 «Информации нет». 
 Улисс чувствовал их переговоры сквозь все помехопостановщики. Четыре десятка боевых реактивных винтолетов «Гроза» с эмблемами «Сейко» на борту. Впрочем, эта Корпорация была в Европе редким гостем, да и пилоты вели себя слишком раскованно для барражирования над чужой территорией. Скорее всего – временная маскировка наемников. Улисс бы поставил на родную «Джи-И» или «Эрикссон». Снова запахло утечкой. Двойной. Тройной. 
 Если бы у него хватило времени полноценно спланировать операцию, поиграться схемой интересов Корпораций в этом секторе… но транспорт должен был прибыть вовремя. Слишком велика вероятность, что кто-нибудь засечет атипичный всплеск нейтринного потока. До сих пор на континенте оставались старые подземные резервуары-ловушки. Некоторые из них продолжали фиксировать подозрительные треки. Ошибки в расчетах нейтринного поля Солнца с конца двадцатого века оставались загадкой… и некоторым все неймется ее разрешить. Чудесным образом именно сегодня это можно сделать легким и простым способом. Включить счетчик. И прокоррелировать изменения частоты срабатываний с появлением на одной из трасс неопознанного транспорта. Закон обратных квадратов еще никто не отменял. И скорость света. Даже такое количество резервуаров позволяло проводить полноценную триангуляцию. 
 Транспорт полз слишком медленно. Здесь у него маневренности – чуть, нужно пройти над Альпами, там будет свободнее, спокойнее воздушные потоки, меньше помех для навигации, можно будет опуститься на комфортную высоту, не опасаясь турбулентности облачных слоев. А пока они вынуждены готовиться принимать неравный бой. Неведомый «капитан» был прав, с двукратным превосходством в дистанционном бою они могут смять силы конвоя одним натиском. 
 «Звено Беста и звено Герман. Выдвигайтесь по носу транспорта, обеспечьте чистый курс. Остальным держаться в охранении, ваша задача – держать фланги. До особого приказа построение не менять, мое звено двигается наперехват». 
 Шесть юрких легких винтолетов против армады поднимающихся со стартовых площадок все новых машин противника. Откуда их столько? Чтобы собрать такую ударную группировку на нашей трассе, которую сами пилоты транспорта узнали за десять минут до старта… уже сейчас Улисс хотел взглянуть в глаза тому, кто сумел… Нет, это бессмысленно сейчас. Нужно думать о пилотировании, о предстоящем неизбежном бое. 
 Думай о чужих, свои сами тебя найдут. 
 Первичные перестроения собрали контратакующую группу винтолетов в короткий клин, вспарывающий воздух с таким спокойствием и сосредоточенностью, будто этот курс был спланирован заранее. Будто позади не оставался лишь едва прикрытый, медленно ползущий по небу транспорт. 
 На противостоящие силы противника клин обращал не больше видимого внимания, чем трехсотэтажная башня на подходящего к ее подножию пешехода. 
 «Неопознанная группа винтолетов, вы только что вторглись на территорию Корпорации „Сейко“, немедленно предъявите ваши полетные аккредитации. Повторяю, вы находитесь на частной территории, немедленно заглушите маршевые двигатели и приготовьте полетную документацию на право пролета в данном секторе для досмотра». 
 Они все-таки решили начать с переговоров. Чертовы глушилки не дают разбирать голоса. То ли «Восток-семь» решил лишний раз не рисковать, а вдруг мы оценим его огневую мощь и не станем лезть на рожон, то ли это загадочный «капитан» решил поиграть с Улиссом в «кто кого надует». Вернее всего – второе. Ну что ж, поиграем в ваши игры. 
 «Говорит конвой „Майкл-710-207“, согласно карте мы находимся сейчас на нейтральной территории. Сверьте показания наших радаров. Должно быть, это какая-то ошибка. Конвой принадлежит Корпорации „Джи-И“, в случае нападения вы будете иметь дело с разбирательством на уровне Верховного Арбитража Евросоюза». 
 Построение противника едва заметно дрогнуло. Минус десять минут до огневого контакта. В правильном направлении копаешь, Улисс. Неужели и правда «Джи-И»? 
 «Готовы принять вашу сетку, однако даже если это просто технический сбой вашего оборудования, я вынужден буду задержать конвой для проверки груза. Мы не можем допустить провоз контрабанды через нашу территорию». 
 Отлично. Привязка узлов сетки скажет им о начинке бортовых позиционных систем лучше всяких слов. Только скажет она им ровно то, что захочет Улисс. Перепрограммирование оборудования прошло с первой команды, без малейших сбоев. Хорошо. 
 Внимание, удар! 
 «Есть сигнал. Конвой, пакеты пошли. Действитель…» 
 По общему каналу пронеслась свистящая помеха, обрывая ввинчивающийся Улиссу в затылок гул несущей частоты. Основной сигнал усилили до максимума, чтобы пробить постоянно работающие на бортах фильтры. И когда ретранслятор давал сбой, об этом тоже узнавали все. 
 Строй хищно изогнутых «Гроз» словно прогнулся под ударом молота. Две центральные машины завертело и бросило вниз, заполняя воздух осколками активной брони, еще пятерым в ближайшие минуты явно будет не до ведения огня. Лидер атакующих, это все-таки он вел переговоры, умолк навсегда. Правило номер один – ни байта информации от противника во время боевой операции. Информационные бомбы часто оказываются одноразовыми, но развитая система шпионажа позволяла Корпорации создавать такие сотнями. Одна из них сейчас и ухнула в навигационную инфосеть противника. 
 Улисс с налету развернул свое звено по широкой атакующей дуге, угадав точно в прореху слишком плотного для экстренной реакции строя противника. Первый залп бортовых УРС пришелся в «молоко», просто усиляя разрастающийся хаос, а вот второй накрыл самое скопление колыхающихся во взбаламученном воздухе машин. Брызнула броня, играя свою злую шутку – отражая атаку, она усиливала ударную волну на соседях. 
 Проносясь в вираже над мучительно перестраивающимся противником, Улисс считал клубы черного дыма из приводов несущих турбин. Касание, два, три, четыре, шесть, девять! Не досчитавшись лопастей, вторичных приводов, а кое-где и несущих валов, пилоты теперь думают только об аварийной посадке, а не о преследовании врага. Итого – минус шестнадцать машин. Какие-то еще попытаются присоединиться к бою позже, но это уже будет очень неп… 
 Гомон паники во вражеском канале начал медленно отступать, первая крупнокалиберная очередь прошила воздух возле левого крыла звена Улисса, когда он завершал маневр на третий заход. Рановато, не рассчитал. 
 В следующую секунду крайняя машина выбросила из своего правого борта свечу голубого высокотемпературного пламени. Пробит моторный отсек. Среднелегкие «Сверчки» могли похвастаться маневром, но такой брони, как у «Гроз», им было не поднять. Еще миг, и огромный факел ринулся сквозь мельтешение рвущихся ему навстречу пулеметных трасс – лоб в лоб с самым быстрым из атакующих. Улисс успел проводить обе машины в пелену близкой облачности, лишь потом дав команду на третий залп. 
 Нужно уходить. Потеря еще одной машины, и все его звено не сумеет пробиться обратно к конвою. 
 Когда свинцовая пелена на месте разрывов показала на просвет голубую линзу неба, пятерка винтолетов уже неслась плотной группой по обратному курсу, заметно снижаясь. Еще несколько секунд у противника ушло на окончательное перестроение в обход потерявших свободу маневра подбитых винтолетов. Половина, только половина. Что там они говорили о двукратном превосходстве в огневой мощи? Однако преимущество внезапности Улисс утерял, и теперь бой переместится ближе к опасной зоне, а там – груз… В любом случае он должен справиться. Но уж больно уверенно движутся преследователи. Азарт погони за отступающим противником, ярость за погибших товарищей или… или у врага остался еще один козырь в рукаве. 
 Пятерка винтолетов камнем ухнула в глубины облачного покрова. Радары впились в приближающуюся землю, обшаривая серый раскинувшийся под ними ландшафт. Есть опознание! 
 «Восток-восемь, говорит Земля-три. Наше расположение раскрыто. Открываем огонь на поражение». 
 «Земля-три, отставить огонь по атакующим, задержите конвой. Бить с трехкратной перепроверкой, транспорт должен только потерять подвижность. Ни в коем случае не допустить потери транспорта! О птичках не беспокойтесь, вас прикроет Восток-восемь». 
 Или то, что от него оставалось. Улиссу хватило секунды, чтобы сообразить, куда их занесло. Откуда тут ЗРК?! 
 «Звено Беста, оставить патрулирование, работайте по наземным целям. Погасить наземные ЗРК, остальным активировать противоракетные комплексы. Ловите снаряды хоть своими задницами, транспорт должен сохранить мобильность!» 
 Пятерка «Сверчков» с ревом широким фронтом неслась к земле, пока автоматика перераспределяла многочисленные цели. Двадцать один подвижный пусковой ракетный комплекс, не меньше пяти хорошо замаскированных радарных станций. Когда они начинали работу – демаскировались, но их нужно было отработать по максимуму еще до первого запуска УРС. 
 «Звено Беста, вы не успеете к целям до залпа. Ваша задача – радарные станции, фиксировать во время пусков, эффективно погасить, потом отработать по максимуму ЗРК. Держаться у земли, на атаки „Гроз“ не отвечать, маневрировать, уклоняться, оттягивать максимальные силы противника в сторону от конвоя». 
 «Есть». 
 Хороший парень. Если будет хоть малейший шанс – приказ он выполнит. Хотя полностью доверять Улисс мог только собственному звену, некоторых из оставшихся у транспорта парней он отбирал лично, и потому был в них уверен больше, чем в хваленой подготовке пилотов Корпораций или даже вольнонаемных сорвиголов. Итак, начали. 
 Свинцовый ливень, прошитый несущими смерть черными каплями снарядов с обедненным ураном, плотным пологом лег на раскисшую землю, серым туманом выбрасывая на двадцатиметровую высоту комья грязного снега. Брызнула одна броневая скорлупа, вторая. Средства подавления наземных сил у «Сверчков» были небогаты, но от этого не менее эффективны. 
 Развертывание радарной системы наведения в «горячем» режиме громом и улюлюканьем, переходящим в оглушительный свист, впилось Улиссу в виски. Еще две станции разлетелись на дымящиеся ошметки обожженного металла, но первый залп с земли уже пошел в зенит. Улисс даже не проводил инверсионные следы сверхзвуковых управляемых снарядов, он пытался сделать хоть еще немного до того как… 
 Еще одна машина из его звена вдруг словно зависла в воздухе, на авторотации продолжая медленно снижаться, затем лишь, чтобы ослепительно вспыхнуть десятком метров ниже. Звено осталось вчетвером. 
 Для Улисса это стало лишь поводом сменить построение. Двадцатиметровый ромб под рев двигателей понесся, выворачивая восходящую спираль, к серым небесам, оставив позади грохот все еще падающих обломков наземных ЗРК и радарных систем. Нужно увести свою часть атакующих – пять или шесть машин, сколько их там, – оставив работу другому звену. Пусть отколупают от поредевшего строя «Гроз» еще группу, тогда сохранившим после ракетной атаки управление пилотам трех тыловых звеньев нужно будет в ближайшее время отбивать огонь лишь десятка хорошо вооруженных, но тяжелых, маломаневренных машин противника. А если вспомнить состояние изрядно истончившейся после атаки Улисса брони – это шанс, хороший шанс. 
 Еще бы Улиссу суметь отбиться на своем участке и привести обратно к конвою хоть три машины… Тогда маневренный бой, невыгодный «Грозам», оставшимся с непоспевающим аварийным резервом и, стоит надеяться, вовсе без прикрытия с земли, будет неизбежен. И это тоже шанс. 
 Транспорту нужно было дать минимум тридцать две минуты для прохода над восточными склонами, где уже возможно будет эффективное снижение и набор скорости. А еще через восемнадцать минут в месте встречи появится резервный флот, который был поднят по сигналу в первый же миг обнаружения вражеских машин. Снова шанс, черт побери. 
 Восходящая спираль продолжала набирать высоту, уводя четверку машин из-под кинжального огня преследователей. Все-таки их было шестеро. Такое ускорение они долго удержать не могли, мощность турбин падала, а роторы на почти вертикальной горке только создавали дополнительные помехи пилотированию. Так что спустя какие-то секунды Улисс снова почувствовал свист радаров наведения – это теряющие скорость «Грозы» позволили себе на ходу развернуть бортовые излучатели. Сейчас последуют и ракеты. Тепловое целенахождение во взбаламученном воздухе практически бесполезно – даже с их легкой броней требуется достаточно точное попадание боеголовки в область двигателя или топливных баков, тогда как тепловые экраны не позволяли системе наведения точно локализовать область наибольшей уязвимости. Ракетными комплексами «воздух-воздух» против легких винтолетов пользовались редко, в основном такие тяжеловесы, как «Гроза», и только в режиме удаленного управления. Преимуществом тут служила внезапность – создание помех требует времени не меньшего, чем сам пуск ракеты. 
 У Улисса же было другое преимущество – он мог почувствовать сканирующий луч еще до того, как тот зафиксирует цель. Ревущий на форсаже ромб боевых машин разошелся в стороны, раскрываясь в полете стометрового диаметра «цветком», одновременно в воздух ушли пакеты микробомбочек, начиненных порошком из высокотемпературного сверхпроводника – наночипы, собранные всего из нескольких тысяч атомов, были впечатаны в поверхность каждого кристалла, позволяя пассивно экранировать любые несущие каналы от метровых до микроволн. Раздался дробный грохот фейерверка, на мгновение прорвавшийся даже сквозь надсадный рев десятка двигателей, и тут же залил системы наведения чернильной мглой. Ракеты, уже успевшие сорваться с направляющих, бесцельно метнулись сквозь серебристое облако, самоуничтожившись «в молоко». 
 Улисс прислушался к тому, как разом замолчали тараторящие каналы противника. Их тоже должно накрыть, не могли они так быстро вывернуться. Пока не выберутся из «чернильницы», будут слепые и глухие. Улисс не нуждался в электронной связи со своим звеном, противник же этого знать не мог, а потому чисто оборонительное применение экранирующего порошка для него было частью наступательной тактики. 
 Сложившись обратно в плотный строй, четверка винтолетов вслепую, на одном лишь оптическом наведении, опрокинулась в пикирование. Далеко внизу, в полукилометре, рыскали своими тупыми изогнутыми мордами зависшие в воздухе «Грозы». Они только что вынырнули из облака, и теперь пытались сориентироваться. Улисс снова почувствовал скороговорку переговорных и стрекот навигационных каналов. 
 «Где они? Оторвались?» 
 «Молчание в эфире! Они читали наш канал, они успели засечь начало залпа! Команда – сменить коды!» 
 Нет, такой скорой контратаки они не ждали. 
 Короткие стволы тяжелых пулеметов ближнего боя зарокотали в каких-то тридцати метрах от цели. 
 «Грозы» снова оказались в ловушке своего обычного построения – плотной дугой, позволяющей успешно атаковать или обороняться за счет преимущества в тяжести брони и вооружения. К такому строю сложно подобраться достаточно близко, чтобы его разбить, но если уж это удавалось… Центральные машины издали клекот форсированных турбин, когда пилоты почувствовали первые сотрясения прочного корпуса от прямых попаданий тяжелых снарядов. «Сверчки» звена Улисса сконцентрировали огонь на двух целях, зажатых в узком коридоре шинкующих воздух роторов остальных винтолетов. Привычка любого пилота – в случае опасности уходить по возможности вверх – и тут сыграла на руку Улиссу. Уйди атакованные машины под строй, у них бы еще был шанс, а так – нужно было сначала набрать мощность, достаточную для эффективного подъема. Этого времени у противника уже не было. Первой, еще до того как заголосили стрелки в орудийных башнях фланговых «Гроз», взорвалась изрешеченная в упор правая машина. Вторая цель еще держалась, но огненный шар и грохот обломков швырнул ее в сторону, так что четверка Улисса уплотнила строй и спокойно пронеслась сквозь строй противника, поливая все, до чего могла дотянуться, плотным огнем. 
 Ведущий пилот звена противника, видимо, погиб или был без сознания, потому что в их тактический канал перестали поступать команды, лишь бессмысленные возгласы и ругательства заполняли эфир. Так. Один уничтожен, один подбит. Четверо против четверых. Только время начинает поджимать. Ему нужно вернуться до того, как транспорт потеряет возможность обороняться. 
 Восемь винтолетов против всяких правил и построений рассыпались по воздушному пространству, выписывая каждый сам за себя безумные петли, огрызаясь огнем и выжимая всю мощность из турбин. «Сверчки» уворачивались от огня противника, «Грозы» старались не дать им зайти к себе в уязвимый хвост. Пилоты противника постепенно приходили в себя, начиная давить огнем, не прекращая постоянных попыток снова собраться в некое подобие построения. 
 Перелом в ходе боя произошел, когда одна из легких машин Улисса подставилась под огонь «Грозы». Вильнув в сторону, «Сверчок» заметно потерял ход и начал медленно заваливаться на бок, а потом и неуправляемо снижаться. Сразу два винтолета противника ринулись за ним – добить, но тем самым совершили самую большую ошибку. Улисс собрал оставшиеся три машины в кулак и на одной короткой горке с выходом в пикирование сумел по очереди обработать из всех стволов оставшуюся в верхнем эшелоне двойку. Те пытались огрызаться, но обе «Грозы» оказались сильно повреждены и после вышли из боя, даже не попытавшись помочь незадачливым напарникам, поспешившим за подбитым одиночкой. 
 Улисс мрачно проследил за тем, как на тактическом мониторе погас зеленый «дружественный» маркер, и лишь потом дал команду «огонь». 
 Тридцать «Сверчков» при должном управлении и хорошей координации противника ничего не смогли бы сделать с двумя десятками тяжелых винтолетов. Три управляемые одной рукой машины оставили на месте двух увлекшихся погоней «Гроз» только ливень обугленных обломков. 
 У Улисса оставалось три израненных, но рабочих машины с полным на треть боезапасом и топливом на час полета. Это было даже больше, чем то, на что он мог рассчитывать еще десять минут назад. 
 Тактический монитор раскрылся, увеличивая оперативное пространство до пятидесяти километров в диаметре. Вот продолжает тащиться в разреженном высокогорном воздухе транспорт. Красные маркеры годных к бою машин противника в количестве тринадцати штук замерли строем между звеном Улисса и транспортом. Из восемнадцати машин тыловых звеньев в воздухе оставалось четырнадцать, еще два (всего два!) «Сверчка» вернулось из рейда по уничтожению наземных комплексов противника – сдвоенный сигнал медленно обходил строй «Гроз» с фланга, спеша присоединиться к своим. Неправильно. Все неправильно! 
 «Внимание. Держаться звеньями, в одну группу не сбиваться. Самые мобильные машины – на фланги. Звено Беста, оставайтесь на месте, ждите сигнала. Если отвлекутся на вас – отступайте, отстанут – контратакуйте». 
 «Есть». 
 «Транспорт!» 
 «Слушаю». 
 «Сколько до начала снижения?» 
 «Минимум – минус пятьсот двадцать секунд. Лучше рассчитывать на шестьсот». 
 «Принято. Выжмите из железа, что можно. Звенья! Иду к вам, всем – нулевая готовность». 
 Звено Улисса с неприятным свистом в ходовой сразу у двух машин неслось над самой кромкой облачности. Подняться повыше они еще успеют, набирать высоту сейчас было бы лишь тратой времени. 
 Пологая дуга машин противника сейчас оставалась обращенной к транспорту – готовность к атаке была полная, и только спешащие на соединение с основными силами звенья охранения заставляли их медлить. Улисс чувствовал – сейчас решающей будет скорость. Если его оставшаяся в строю тройка, уничтожившая или выведшая из боя шесть тяжеловооруженных машин, покажется противнику достаточно опасной… 
 Когда Улисс уже подумал, что просчитался, построение «Гроз» дрогнуло. Черт, ими кто-нибудь командует или нет? Почему он не слышит каналов? В ответ по сетям до него доносилась только невнятная скороговорка ругательств. 
 «Звено Беста, изобразите атаку по их западному флангу. Потом сразу отступить, действовать по прежним инструкциям. Звено Алеф, раскачку строя в училище проходили? Сегодня будете проверять на практике. На втором нырке всем машинам – массированный огонь по моему целеуказателю. Звено Алеф – на прорыв и ко мне в тыл. Всем ясно?» 
 «Так точно!» 
 Спектакль начался. 
 Стразу три звена ринулись на атакующий транспорт строй. Тактический монитор сначала показал уплотнение – «Грозы» решили отбить этот наскок, чтобы тут же перейти в контратаку, потом, когда центральная группа вместе с двумя фланговыми машинами звена Беста поспешила отклониться от курса, как бы показывая неуверенность в удачности идеи бить противника в лоб, строй снова развернулся в пологую дугу – предполагаемый вектор контратаки не годился. Звено Улисса уже успело изрядно набрать высоту, и теперь на предельной скорости неслось вперед, ясно показывая – уж эти будут атаковать в любом случае. Подобной тактике учили в любом военном училище. Только видел ли кто из числа пилотов противника эту тактику реально применяющейся в бою? 
 Вот дисплей показал, как четыре крайних «Грозы» на западном фланге синхронно развернулись, вставая «в противоход» остальному строю. Так они могли в случае самоубийственной атаки Улисса или Бесты просто расстрелять их на подходе – четверо против пяти, изготовившиеся к обороне тяжеловесы против изношенной брони «Сверчков». 
 Впрочем, они помнили, что сделал Улисс с их строем в самом начале. И потому они боялись уже, кажется, собственной тени. 
 Улисс коротко дал команду в эфир. 
 То, что произошло потом, осознал в деталях, наверное, лишь сам Улисс. 
 Вот снова двинулось вперед звено Беста. Вот так же дернулось звено Алеф. Вот заговорили разом все стволы фланговых звеньев. Брызнула броня, попавший под обстрел участок дуги прогнулся, отрывая пытающуюся отогнать непрошеных гостей четверку от остальной группы. Полметра влево, полметра вправо, под атаку попала всего одна машина, да и то – на таком расстоянии она получила лишь небольшие повреждения, но строй винтолетов рассыпался на глазах. 
 Пилоты противника начали исполнять какой-то безумный танец, растаскивая свои машины по пространству боя, вот двое не выдержали и ринулись вдогонку за живо развернувшимися на обратный курс винтолетами звена Беста. Еще несколько пилотов уже думали, похоже, только о том, как бы поскорее убраться отсюда подальше. 
 Все легкие винтолеты сорвались с места, превращая пространство в хаос. Одиночный хаотичный бой был выгоден Улиссу. Только на него и можно было теперь рассчитывать. Тройка Улисса ввязалась в самый центр боя, нанося точечные уколы то здесь, то там. Нужно было навести их на правильную мысль… правильную мысль… 
 «Да куда вы смотрите, вот же он! Это же командир их, я индекс еще перед их первой атакой заметил…» 
 Теперь все. 
 Улисс даже не пытался отстреливаться, когда за ним на форсаже ринулось сразу пять машин противника. 
 Это была простая задача. 
 Держать их за собой как можно дольше. 
 Пусть забудут обо всем. 
 Прильнут к целеуказателю. Пусть расходуют боезапас. Пусть жгут топливо. 
 Голубая плоскость неба и серая каша облаков заменили собой этот сырой холодный воздух, закружились вокруг него, расступаясь за границы бетонных стен, пронизанных ржавой арматурой и пучками проводов. Улисс любил вот так отдаваться действию, не нуждающемуся в далеких планах, в логике причинно-следственных взаимоотношений. Был ты и был враг. Не на кого рассчитывать, не на что положиться. И все, что ты можешь сделать, ты можешь сделать сам. 
 Правый ведомый Улисса зачихал и клюнул носом, пришлось уворачиваться от брызнувших во все стороны осколков лопастей несущего ротора. 
 Время тикало слишком медленно. Отрывались один за другим преследователи. Один потерял управление на вираже, ухнув вниз. Что с ним стало потом, Улисс не заметил. Второй взорвался, прошитый чьей-то меткой очередью в область двигателя. Снова град осколков. Взрывающийся боекомплект чужой машины может унести тебя с собой не хуже шальной боеголовки. 
 Второй ведомый винтолет потерял ход и на авторотации пошел вниз. Его никто не преследовал. У двух фанатиков, которые от него никак не желали отстать, не было уже других мыслей – уничтожить его, Улисса. 
 «Говорит транспорт. Набираю обороты». 
 «На связи патруль, готовы вас принять, минус десять минут полета». 
 «Здесь жарко, патруль. Но мы, похоже, выберемся. Ждите нас в условленной точке». 
 «Принято». 
 Голубая линза неба сверкала над копотью облаков. Улисс торжествовал. 
 Потери велики, но могло быть много хуже. У противника осталось в строю всего шесть машин. У них – четырнадцать. Хорошо. 
 Двое, эти двое все еще позади него. Не желают отстать. Сейчас здесь уже будет свежая группа машин, тяжеловооруженных. Они прикроют транспорт. Улисс здесь больше не нужен. Пять машин, у него было пять машин. Сколько пилотов он спас сегодня? 
 Сколько бы ни спас. Убил он куда больше. 
 Улисс развернул свое летающее камуфлированное насекомое и ударил им в борт ближайшей «Грозы». 
 Все погасло. 
 Улисс тяжело тряхнул головой, пытаясь унять звон в ушах. По всему телу бегали раскаленные иглы. На таком расстоянии лучше бы справился сам Ромул. Но где он. Да и был ли на самом деле в том транспорте драгоценный груз, или же он ехал сейчас спокойно в дорожной сумке в багажном отделении трансконтинентального монорельса? Игры Ромула понимал до конца только сам Ромул. 
 Теперь ребята выберутся сами. Он им уже не нужен. 
 Это было похоже на заклинание. 
 Поднявшись с измятой кровати, Улисс подошел к зеркалу, что висело почему-то не в ванной, а прямо в комнате. 
 С синяками под глазами нужно было что-то делать. Одно дело – он сам, его сущность Соратника. Но этот бренный организм иногда хотел спать и почти всегда – есть. А он часто не мог себе позволить ни того, ни другого. 
 Инъекция стимулятора внутривенно, пластиковую емкость с питательным раствором – под мышку, повернуть дозатор, пусть капает. Рабочий комбинезон, каска, горсть карточек-пропусков. Улисс готов к выходу. 
 Он оглянулся напоследок. Квартира, каких перевидал множество. Случится чудо, если он здесь появится еще хоть раз. Чем эта квартира отличается от тех парней, которые погибли сегодня там, в небе над Альпами? Их он тоже большей частью не знал. А тех, кого знал, скорее всего больше никогда не увидит. 
 
 Было ли в его любви к Коре что-то от этой его жизни, в которой реальны были только поступки. Ведь и то, ради чего и зачем он все это делал, тоже оставалось далеко за гранью действительности, там, где существовала Корпорация. 
 Может быть, ему стоило хоть раз пробраться на бесконечные просторы Сибири, где под толщей снегов, посреди бесчисленных карьеров и выработок воплощался втайне от всех проект «Сайриус». Временами Улиссу хотелось потрогать руками хоть что-нибудь овеществленное его трудами. 
 Впрочем, у него уже есть шанс. Кора. Она существовала вне хитросплетений заговоров Корпораций или планов Ромула. Она могла вернуть ему свободу выбора, которую он так отчаянно просил ему дать. Хоть на миг. 
 Улисс выключил свет и захлопнул за собой дверь. 
 Ему нужно успеть встретиться с Видящими. 
 Снова затикал в голове секундомер. 
 В голове… Смешно. 
 
 Мы пробирались, кряхтя, сквозь недолговечные фильтры респираторов, по туннелям среднего уровня подземной части мегаполиса. Впереди шел Мартин. Одетый в безликое камуфлированное хэбэ, он казался кем-то чужим, незнакомым мне человеком. В его движениях появилась неловкая угловатая грация, тренер походил уже не на ленивую большую кошку из зоопарка, а скорее на разъяренного медведя-гризли из старинных диснеевских зарисовок. Разве что вместо клочьев пены с его подбородка стекал реагент респиратора. И красные отсветы на лице за стеклом полумаски только добавляли сходства. 
 Чтобы успокоить расшалившиеся нервы, я лишний раз хватался за приклад своего «локхида», будто это могло добавить мне уверенности. Остальные участники нашего «небольшого дельца» тоже не способствовали желанному ощущению легкого моциона. Они пробирались по коллекторам и переходам, стараясь ни на миг не показаться напротив слишком просматриваемого коридора, а боковые ответвления пересекали одним прыжком. Их компания представляла собой странное сборище по виду бывших военных, городских искателей приключений и просто чудом угодившего в «тему» сброда без роду, племени и образования, для которого единственной целью в жизни оставалось выжить в очередной операции. Причем некоторые, шепнул мне Мартин, могли похвастаться десятком и более. Сколько же подобных им (да и мне самому, чего там) «пиратов двадцать первого века» не сумело выйти невредимыми из подобных передряг, не оговаривалось. Но по гробовому молчанию, каждый раз обрывавшему подобные темы для разговора, таких было много. 
 Пока на встречу собирались последние «компаньоны», такие же безликие за стеклами респираторов, такие же вымокшие в подземельной сырости, такие же молчаливо увешанные разномастного вида оружием и прочей амуницией, Мартин продолжал встречать каждого кивком, после чего его взгляд снова обращался ко мне, и выражение его глаз при этом оставалось прежним: ты видишь, что приносит эта работа, ты видишь, какие люди здесь бывают, ты видишь, как они кончают. Я все это видел, но ничего ему не отвечал. Выбора у меня не было, как, возможно, не было выбора и у него самого. Я ему сказал за день до того: 
 – Ты же сам – вернулся в «тему». 
 С тех пор он так на меня и смотрел, не говоря ни слова. 
 Наш путь по коллекторам продолжался уже часа два, не меньше. Куда мы направлялись, я так до сих пор и не узнал. Остальные если и владели информацией, помалкивали. Из Мартина я ничего толком вытянуть не мог – он в таком случае отвечал лишь, что я уже взялся за это дело, поздно задавать вопросы, не хочешь – отваливай, я тебя никуда насильно не тащил. 
 А потому все это затянувшееся путешествие по подземельям мегаполиса наполняло меня самыми мрачными предчувствиями. Подозрения бурлили во мне, неизвестность раздражала. Единственное, чего я не чувствовал, так это сожаления или сомнений в правильности сделанного выбора. Хотя именно этого Мартин и добивался. 
 – Привал. 
 Девятеро моих «компаньонов» остались стоять, где их застала команда, никто даже к стене не привалился, хотя дышали все натужно. Мартин оглядел каждого, перебросился парой неразличимых слов, прошел мимо меня, бросив лишь косой взгляд. 
 – Ждите, Джей – ты со мной. 
 Тот, кого он назвал Джей, высокий лысый парень, единственный из всех не носивший глухого шлема, закрывающего голову, а один лишь легкий респиратор, молча кивнул, закидывая свою штурмовую винтовку за спину. Его тяжелые ботинки загрохотали по железным скобам, вделанным в стену. Вслед за ним в люке исчез и Мартин. Я молча продолжал стоять в сторонке, пытаясь понять, а знает ли тут кто-нибудь друг друга, или тренер был единственным, кто связывал всю эту компанию воедино. Эта манера Мартина называть всех по буквам меня изрядно раздражала, хотя это и казалось разумным – в случае чего… 
 Не успели мои мысли вильнуть в эту неприятную сторону, тут же по спине хлынула испарина, а респиратор захлюпал конденсатом. Черт, нужно держать себя в руках. Я судорожно уцепился за свой хрустальный мир, к которому за последние дни так привык, что тот уже замер где-то у меня за спиной, не подавая голоса, не оглушая меня своим звоном. Но стоило протянуть руку… 
 Серые тени башен взметнулись над моей головой. Сквозь вязкую массу насыщенного человеческими артефактами пространства бежали капли, струи, реки огней. Мой хрустальный мир снова успел вырасти, а я и не заметил. Вот она, наша цель, ближайшая безликая промышленная башня, одна из сотен разбросанных по периметру мегаполиса громадин, оторванных от остального муравейника, замкнутых на себя, слепых и глухих. Что мы там потеряли? 
 – Подъем. 
 Мой хрустальный мир сжался, сморщился, сконцентрировавшись в темной каморке, в которой собралась наша компания. Теперь я видел лица, и эти лица меня немного успокоили. Лица были спокойные, сосредоточенные. Эти не запаникуют, не наломают дров, не побегут. Уже хорошо. 
 – Майкл, мы сейчас отправляемся на точку. 
 Мартин возник у меня за спиной, и его голос был едва слышен. Я не стал оборачиваться. 
 – Ты уверен, что не хочешь вернуться? Обратная дорога теперь – только вместе со всеми. И если ты попадешься – сам понимаешь, ты подставишь меня. Если бы парни подозревали, что ты мой близкий знакомый, ни один бы не стал участвовать. Они мне доверяют, но доверие небезгранично. Это понятно? 
 – Мартин, в случае чего я сумею освободиться и без пиропатрона в затылочной впадине, – мне показалось, или тут он вздрогнул? – Думай о плане. Не думай обо мне. 
 Тренер внимательно глядел меня, почесал подбородок под маской респиратора, тщательно подтянул прорезиненный воротник, задумчиво пощелкал напоясным блоком кондиционера. 
 – Ладно. И кто тебе эту глупость только рассказал… 
 Пиропатрон можно было вмонтировать под ремень респиратора. Короткая вспышка, и твои знания уже никому не сгодятся. Откуда-то я узнал эту басню… откуда, я и правда не помнил. Мой хрустальный мир явил ее во всей красе. Почему-то тонкая нота постоянной опасности, исходящая от этого предмета, отдавалась во мне таким странным мелодичным перезвоном. Этот перезвон у основания моей шеи придавал происходящему должную толику реальности. Я лишь боялся, что не справлюсь с собой. Резоны остальных при этом меня не интересовали вовсе. У меня не было никакого завтра. Но оно должно быть у моей матери. 
 Вздохнув, Мартин вышел на середину и поманил всех руками. 
 – Мы проверили внешнюю часть предоставленной нам проходки. В ней полно белых пятен, но общий план ясен, и пока ей по крайней мере можно верить. Проникаем внутрь по системе коллекторов, поднимаемся, аккуратно обезвреживаем по пути системы слежения и встреченный персонал. Делаем все четко и тихо, уходим этой же дорогой, заметая следы. На случай непредвиденных факторов имеются еще два пути отхода, план есть у каждого в запаянных капсулах. Наше успешное возвращение в наших руках. Пошли. 
 Все молча снялись, несколько человек кивнули Мартину, остальные вообще будто остались безучастны к стараниям что-то им втолковать. 
 Переходы стали куда короче, временами тут даже горело аварийное освещение, больше возникало боковых ответвлений, покуда перегороженных дверями лишь для виду – я и без спецтехники чувствовал, что замки никуда не подключены и поддадутся первому же нажиму. Мы были уже довольно близко к интересующей наших неведомых заказчиков башне, но пока я не видел следов даже контрольной аппаратуры, словно персонал не волновало, будут ли продолжать функционировать ее внешние коммуникации. Следы пребывания человека тоже отсутствовали. Лишь мигали редкие усилители на оптоволоконных кабелях да ржавел в сырой затхлой атмосфере какой-то старый невесть как оказавшийся здесь хлам. 
 Я все пытался высмотреть, какой Корпорации принадлежит башня, и никак не мог понять. Обычно это достаточно просто вычислить по маркировке оборудования – использовать чужие приборы считалось дурным тоном, к тому же на внешний рынок обычно отдавались не самые новые разработки. Тут же, уже совсем в непосредственной близи от цели, по стенам была развешана приборная мешанина непонятного происхождения, каша из всякого старья, вроде бы работающего, но по виду готового развалиться от любого чиха. Вокруг мелькали едва различимые логотипы десятка Корпораций, но численного преимущества какой-либо определенной не наблюдалось вовсе. Словно тому, кто проектировал эти подземные коммуникации, было все равно, что он использует, лишь бы отвечало своему назначению и было максимально дешевым. К кому же это мы собрались в гости? 
 Показалась первая по-настоящему запертая дверь. Наши компаньоны рассредоточились по стенам и боковым проходам, накинув приборы ночного видения и погасив нашлемные фонари. Я успел разглядеть мельтешение цифр на ручном сканере, пока те, кого называли Ди и Ай, исследовали замок. Бридж был поставлен в считанные секунды, а еще спустя мгновение пневматические кусачки переломили якоря замков, освобождая ригеля. Электромагнитные запоры не функционировали, так что дверь распахнулась сама, не дожидаясь, когда ее обесточат. 
 Движение продолжилось. 
 Спустя еще две похожих двери показалась настоящая, бронированная, нашпигованная датчиками под завязку. Остановились мы за углом, не показываясь в пределах видимости. Наши два «технаря» уселись прямо на пол, разложив свои мониторы и развернув усики узконаправленных передатчиков. Из подсумков показались точеные тела механических многоножек. С призрачным шуршанием они юркнули за стену, транслируя на экраны картинку. 
 Проникновение началось. 
 Мы постепенно начали забирать по переходам вверх, временами пол сам приобретал заметный уклон, но чаще нам встречались колодцы с заржавелыми металлическими ступенями. Кто бы ни был хозяином этого места, ему явно не хватало людей для тривиального поддержания помещений в должном порядке. Попадались нам и лифты, но мы их покуда тщательно обходили стороной, следуя детально прорисованной кем-то схеме переходов. 
 Я тоже поглядывал на затянутые в пластик листы, испещренные значками. Проходка временами была не в масштабе, но нужные детали на ней неизменно присутствовали. Проникновение в здание через коммуникации было возможно лишь при минимальном сопротивлении систем обнаружения, иначе тут застрянешь на сутки, а там поразительно слаженно неработающих приборов хватится обслуживающий персонал. 
 Пока же план оказывался безупречен – на доли секунды нас задерживали некоторые подозрительные запоры, но, казалось, это все было лишь элементом перестраховки – ни разу Мартин даже не поинтересовался, как дела у работающих за терминалами Ди и Ай, двойка же других наших компаньонов, которые несли на себе не оружие, а какое-то непонятного мне вида электронное оборудование, тоже оставалась безучастной. Их задача, верно, ждала нас где-то гораздо выше. Пока же мы замирали, чувствуя горлом размеренно капающий с подбородка конденсат респираторной маски, чтобы мгновением позже все той же грузной тяжеловесной рысью прошуршать дальше. 
 Обвешанные с ног до головы люди в узких коридорах двигались почти бесшумно, мне же хватало ума им по мере возможности в этом подражать. На меня если и обращали какое-то особое внимание, то я его не замечал даже с помощью моего хрустального мира. Не был я среди компаньонов ни самым долговязым, ни самым тощим – по глазам же за красным стеклом маски мой возраст угадать было невозможно. А потому меня занимали совсем иные мысли. Кто был тот заказчик, что умудрился предоставить нам столь подробный план местности, который не добудешь без невероятно дорогой разведмашинерии, но который не нашел возможности отправить в этот рейд собственную, профессиональную группу. Парни, которых я видел вокруг себя, были вольными стрелками, наемниками, от случая к случаю перебивающимися разовыми заказами. Их услугами пользовались по необходимости, за неимением других вариантов. Или из-за нежелания огласки. 
 Или по причине нежелания рисковать своими людьми в безнадежном деле. Пушечное мясо. 
 Эта мысль мне не нравилась с самого начала, а потому я старался отбросить ее, как те далекие воспоминания, что и привели меня сюда. Мартин тогда меня вытащил. Кто теперь будет вытаскивать, случись что, нас с Мартином? 
 Оставалась лишь надежда на этот самый план. Стоило ли тратить столько усилий, чтобы отправить навстречу провалу кучку неумех, которые лишь заставят хозяев башни сменить всю систему контроля за периметром подвальных коммуникаций, и уж тогда все будет по-настоящему закончено. Заказчику был нужен именно успешный финал нашей операции. А значит, не все потеряно. 
 Да и, к слову сказать, неумехами наш отряд можно было назвать, лишь изрядно погрешив против истины. Как они двигаются! Даже с помощью моего странного дара я мог лишь пытаться следовать их примеру, мне тривиально не хватало опыта перемещений со снаряжением по сильно пересеченной, скрученной в трехмерный лабиринт местности. Если было необходимо, эти парни протискивались в любые щели, не забывая пристально осмотреть каждый закоулок. Двое замыкающих вообще перемещались исключительно пятясь, высматривая позади нас малейшие пропущенные при беглом осмотре следы ловушек. 
 Посвистывали сканеры, сверкали фонари, мерцала по сырой пылевой коросте люминесценция, проявляя каждый оставленный след. Раз в двести метров на пол летел маяк, активирующийся кодированным сигналом – даже без плана под рукой, в случае чего можно было уйти обратно по следу маяков, сканерами же компактные устройства практически не обнаруживались. Подобными игрушками можно было разжиться на ближайшем, похожем на притон, радиорынке. Бродя по каменным лабиринтам многоквартирников, чего только не насмотришься и с какими фокусами не познакомишься. Теперь я имел возможность не только вспоминать короткие инструкции, что давал мне вчера Мартин, но и держать в руках это, столь же самопальное, но гораздо более тонкое оборудование. 
 Самопальное… Подумав об этом, я обернулся, принимаясь с утроенным вниманием рассматривать приборные панели на стенах и потолке коридоров. Получалось, что это здание не принадлежит ни одной из Корпораций, как будто его оборудовали такие же самоучки, пусть и с хорошим инженерным образованием. Могла эта башня принадлежать каким-нибудь своеобразно организованным наемникам? Или какой-нибудь независимой компании? 
 Маловероятно. Наемников и «независимых» кормили те же Корпорации, муниципальные и союзные органы тоже не брезговали их услугами. Но позволить им жить отдельно от жесткой системы мироустройства современной Европы… мне это казалось слишком невероятным. Очень странное место, очень. 
 На одном из затяжных (пролета три, не меньше) подъемов я подобрался ближе к Мартину и попробовал поделиться своими сомнениями. Он выслушал, но лишь хмыкнул в ответ. 
 Я начал казаться сам себе обузой в этом предприятии. Электронщики, вояки, эти делали свою работу, или сделают, если понадобится. А зачем ты здесь, Майкл? Вот ты добился от Мартина своего, он взял тебя в «тему», а дальше-то что? Ладно если они так же спокойно выберутся наружу, а если все пойдет наперекосяк? 
 Мой хрустальный мир молчал. Он только казался живым, на самом деле оставаясь лишь красивой, тонкой, колючей изнанкой мертвого мира. Там не было устилающей все вокруг многолетней слоящейся от сырости коросты, но там не было и ответов. 
 Забросив сотый раз за спину свой короткоствольный «локхид», я потопал вверх по очередным ступенькам. Нужно собраться. Так ты далеко не уйдешь. 
 Снова дверь, все рутинно, только почему-то оживились те двое. Би и Си, так их звал Мартин. Эй, – это, видимо, был он сам. Начинается что-то серьезное? 
 – Рассредоточиться! Штурмовая группа – готовность, остальным сидеть тихо – если ничего не выйдет, сворачиваемся и тихо уходим обратно. Если это ловушка – будем пробиваться. Все понятно? 
 Мартин пошептался еще с полминуты с электронщиками, потом те кивнули, Ди и Ай который раз стали разворачивать свою аппаратуру, но на этот раз к их работе подключились Би и Си, замерцали радужными переливами поляризационные экраны портативных проекторов, которые те нацепили прямо поверх респираторов, из-за чудовищной сырости какой-то блок заискрил и погас, пришлось что-то срочно перецеплять, заменяя одно другим. Застрекотала проекционная клавиатура, побежали за угол привычные многоножки. 
 Я отошел в сторонку и распахнул свой хрустальный мир на тридцать метров вокруг. Зря Мартин беспокоился – никакой ловушкой тут и не пахнет, кроме нас никаких животных крупнее крысы здесь не было, подозрительной механики, электроники или огневых средств – тоже, так что столкновение с охраной башни пока что откладывалось. Но вот дверь, которая преграждала нам путь, это уже было действительно препятствие. 
 Металлопластик, запечатанный в капсулу из непрозрачного для большинства сканирующих приборов изолирующего материала, хороший слой магнитной изоляции, отдельная линия питания, отведенный канал связи, масса навешанных датчиков. Дверь была серьезная, это стало понятно сразу же. 
 Не поднимаясь из своего угла, я стал наблюдать за перемещениями юрких многоножек, не очень пока понимая, что же наши спецы собираются предпринять. 
 Сделав один круг по стенам и самой двери, первая многоножка начала вести себя странно – выписывая то сужающуюся, то расширяющуюся спираль, она словно нарочно старалась попасть под прицел максимального количества сенсоров. Я чувствовал, как за стеной активизировались информационные потоки. Всего чуть-чуть, это еще не поднятая тревога, это просто сигнал локальных интеллектуальных электронных стражей – проследить за объектом, идентифицировать. Многоножка носилась по сырому полу с тихим шелестом, размазываясь для следящей системы в неопреде-ленной формы пятно. Восемь датчиков оказались с обратной связью – микромоторчики вспыхивали в темноте, освещая мой хрустальный мир. Обратная связь – всегда брешь в обороне. И, похоже, нечто подобное задумали и наши спецы. 
 Пара операторов продолжала баловаться с первым механическим разведчиком, а тем временем вторая многоножка уже забралась под самый потолок, выбрав своей целью обнаруженную инфракрасную камеру. Ребята знали свое дело, они не могли видеть то, что видел я, но чутье их не подводило – эта камера и правда наиболее активно общалась со скрытым в толще стены препроцессором. Замерцал смонтированный на хвосте многоножки микроскопический лазерный проектор. В поток передаваемых «внутрь» данных полились специально сформированные пакеты «помех», рассчитанные на специфические уязвимости стандартного софта распознавания образов. Я заметил, как камера дернулась, перестав следить за вензелями первого разведчика. То, что я видел без посторонней помощи, наши спецы нащупывали вслепую, высматривая где-то в глубинах понятного только им самим бегущего у них по проекторам кода. Новые и новые пакеты уходили внутрь, оставшаяся без дела многоножка подобралась к другой камере и принялась деловито вгрызаться в ее основание, чтобы уже спустя полминуты начать получать через обратный канал сигналы от успешно заброшенного через дверь «червя». 
 Внешне мерцание электронных приборов в толще двери выглядело обычным, только многоглазое чудовище словно вдруг перестало интересоваться окружающим, а начало разглядывать самое себя. Где там заворачивались какие видеопотоки и почему для центрального пульта слежения эта дверь продолжала функционировать нормально, регулярно отправляя отчеты о том, что «происшествий и вторжений не обнаружено», я тогда знать не знал, но детекторы начали гаснуть один за другим, камеры тоже ослепли. На все у парней ушло минут двадцать, не больше. 
 – Готово. Можем открыть в любую секунду. 
 Мартин выглянул в темный узкий коридор, что вел к двери, махнул рукой – «за мной!», – но потом вернулся, пропуская остальных, к той четверке, обложенной своей разномастной электроникой. 
 – Так, орлы, остаетесь здесь, как пробьете нормальный канал дальше по сети – давайте сигнал. Дальше я больше надеюсь на вас, а не проходку. 
 – Сделаем. 
 – Уходить будете по нашим следам, если что – сидеть на месте и подставляться я вам не разрешаю. Понятно? 
 Как ни странно, все четверо кивнули в ответ без всякого энтузиазма. Эти парни, верно, не первый год знали Мартина. И он их. 
 – А ты что стоишь? Давай выдвигайся. 
 Я остался стоять. 
 – Здесь что-то не так. Дверь… ее еще что-то держит. 
 – В смысле? 
 – Не все обезврежено. Там осталось что-то… Что-то небольшое. Автономное. 
 Мартин сграбастал меня за ворот потяжелевшего от сырости хэбэ, заглянул в глаза сквозь визор дыхательной маски. 
 – Им скажи. 
 Отпустил. Я молча поманил одного из четверых пальцем и пошел вверх по коридору, мимо уже заждавшихся нас людей – к самой двери. Я показал. Из гладкого стыка дверной плиты и бронепереборки на полмиллиметра выглядывали тончайшие волоски. С коротким ругательством спец рванул обратно по коридору. Мартин снова потащил меня в сторону. 
 – Что это такое? 
 – Не знаю. 
 – Но ты же как-то узнал, что эта дрянь тут есть? Ты мне что-то недоговариваешь? 
 – Мартин, я просто чувствую. Ты не понял, там, в зале, когда мы дрались? Мне и правда было по силам тебя уложить? 
 – Нет. Никогда. Но ты это сделал. – Он снова выпустил меня, отступил на шаг. – Ладно, потом поговорим. 
 Вернулся электронщик. 
 – Эта штука из отдельного контура. Видимо, простейшая цепь, размыкается при открытии, но там может быть датчик сопротивления. Подстраховались, суки. Мы сумели пробиться до следующего уровня. Там эту штуку не знают, она идет куда-то выше. Ну не может же она быть просто аналоговой! 
 – Так, не суетись. Попробуй сделать что-нибудь, пропусти нас внутрь, потом закрой дверь и возись сколько влезет. У нас уже почти не осталось времени. 
 – Есть. Только гарантий почти никаких. 
 Дверь распахивалась с натужным гулом, словно ее приводы не работали уже лет десять. Два серебристых волоска тянулись навстречу друг другу, обернутые в тончайшую сверхпроводящую кисею. Створка приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека в экипировке. 
 Я прислушался. Тихо. Пока все тихо. Похоже, моя подсказка дала свой результат. 
 По команде Мартина бойцы рванули дальше по коридору. Каждый понимал, что таймер включен, а когда он намеряет свой срок, известно только дружелюбным хозяевам башни. Впрочем, я пока ничего не чувствовал. Никакой необычной активности. Последним в захлопывающийся проем выскочил Ай с многоножкой в руке и пультом под мышкой. «Я пока отсюда попробую, а вы бегите, бегите». 
 Если раньше я достаточно уверенно перемещался по плану, то теперь приходилось полагаться исключительно на призрачный хрустальный мир – все это мельтешение поворотов, переходов, лестничных маршей давно слилось передо мной в одну кашу. А ведь отсюда придется еще как-то выбираться, и, возможно, одному. 
 На третьем уровне, если считать от того, где находилась дверь, в эфире появился голос одного из наших спецов. «Мы до вас пробились, все пока тихо, работаем. Так, налево, здесь поднимитесь на лифте». 
 Створки лифтовой клети – обычного зарешеченного ящика на тросе – разошлись с протяжным стоном неухоженного механизма. Все – не влезем. 
 – Четверо – внутрь. Сорок пятый уровень. Ждать нас. Пошли. 
 Лифт тронулся, а мы остались ждать. 
 – Непонятно. 
 – Что тебе не понятно? 
 – У нас есть очень детальный план, он продолжается и за той дверью. Которую у нас были все шансы не пройти. 
 – И что? 
 – Если это данные разведчика – как он попал внутрь? Если это данные завербованного из числа персонала – почему не провернуть все через него, меньше шуму и дешевле. Да и вероятность успеха больше. – Я виновато хмыкнул – на что ближайший ко мне «боец» в ответ неприветливо засопел. 
 Мартин посмотрел на бегущие цифры хронометража. 
 – Я уже думал над этим. Да, не складывается, но мы просто не стоим таких игр, если это игры. У заказчика что-то сорвалось, вот он и отыграл запасной план. Не надо придумывать лишних сущностей. В любом случае, если нас ждут… 
 Створки разошлись и снова захлопнулись с противным лязгом. Температура воздуха заметно понизилась, градусов пятьдесят, не больше, да и влажность стала падать. Скоро можно будет скинуть ненавистный намордник. 
 «Вторая группа, я дал указание первой четверке переместиться дальше по коридору, чтобы…» 
 «Вашу мать, я кому приказал!.. Стоять, где стоите, ждать нас!» 
 «Есть, Мартин». 
 Мартин?! Я знал, что все в этом деле знали Мартина, но никто из них ни разу не назвал его по имени! И… мне показалось, или голос говорившего чуть дрогнул? 
 Я с силой рванул полог своего хрустального мира, разворачивая его над собой вторым, призрачным небосводом. Башня высилась над нами безжизненной горой. Как будто все вымерло. А вот наши четверо, как и было сказано, стоят чуть в отдалении, ощетинившись стволами… Что же тут не так… что-то… 
 Створки лифтовой клети уже потащились в стороны, когда я вспомнил о том, что творилось внизу. Трое склонились над приборами. А где четвертый? Он должен был находиться по эту сторону двери! 
 Его не было. 
 Во внезапном наитии я снова, сквозь две стены, уставился на тех четверых… вот оно. Все четверо стояли, наставив на возможного противника… винтовки и автоматы без магазинов. 
 Да как же… 
 – Мартин, назад! 
 В бетоне стены искрил и трепыхался наконечник шокового разрядника. 
 Мартин все понял мгновенно. Он и оказавшийся с ними в группе Джей синхронно, волчком скользнули на рифленый пол коридора. Раздался грохот очередей, еще, а я все пытался пробиться через эти непонятные слепые пятна в моем хрустальном мире. Кто-то даже тут сумел спрятаться от меня. Не «что-то». Кто-то. Это был человек. Хозяин этой башни. Лежа на металлическом полу, я смутно различал разлетающиеся искры рикошетов, крики остальных, мой «локхид» водило у меня в руках, не давая найти цель. Но искал я не ее, а того, другого. 
 На миг все затихло. 
 – Ходу! 
 Мы повскакивали с мест, прорываясь куда-то вправо по переходу, позади хлопнули одна за другой дымовые гранаты, а потом жахнула и световая. Моя бегущая тень на стене стала черной, а окружающее слепо зазеленело даже сквозь красные блики маски. Что задумал Мартин? Куда он нас тащит? 
 Снова загрохотало и стихло где-то позади. 
 Так, они нас вели, здесь все перекрыто. О чем там скрежещет на бегу Мартин? «Ублюдки, а предупредить, а?!» Понятно. Но мне уже начинало почему-то казаться, что шанса кого-то предупредить у тех парней практически не было. 
 Где же ты, где. Почему предал меня мой хрустальный мир?! 
 – Мартин, что мы ищем? 
 – Тут по плану еще одна шахта – грузовой подъемник. Надо успеть к нему раньше, чем они сообразят… 
 И тут же нам навстречу выплеснулась струя пламени из чего-то тяжелого, скорострельного. 
 Мы с Мартином едва успели отскочить, вжимаясь в стеновую нишу. Остальные двое оказались отрезанными где-то за поворотом коридора. Грохот стоял кошмарный. Я все метался в пустоте своего хрустального мира, пытаясь разгадать неожиданную загадку. Самое время и место – под пулями, сжимая в руках горячий приклад «локхида»… и сейчас ведь полетят гранаты. 
 – Мартин. 
 – Что? 
 – Тебя устроит вентиляционная шахта? 
 – Да. 
 – Тогда слейся со стеной. 
 Я каким-то чудовищно вымученным движением сорвал с пояса единственную доверенную мне «ар-три» и, не глядя, бросил ее за угол, где, чуть дальше по коридору, на противоположной стене темнела похожая ниша. В моем мире она сверкала легким окошком в неширокую шахту, нырявшую куда-то в самые глубины башни. 
 Ахнуло так, что замолчал ошалелый стрелок. Мы уже были там, падали вниз, вслушиваясь в свист разматывающихся катушек, в которые вцепились наши пальцы. 
 «Двадцать три… Двадцать четыре… Двадцать пять…» 
 Наверху раздался грохот. Наши поняли, что мы сделали, и теперь отсекали нападавших от шахты. 
 Пробираться потом по полутемным коридорам было даже забавно. У нас разбились оба фонаря, временами я вел Мартина вслепую, а сам все думал, спаслись мы или нет, а вдруг этот мучительно знакомый взгляд и сейчас продолжает наблюдать за нами… 
 Мы сумели пройти километра два переходов и лестничных маршей, прежде чем упал Мартин. Только тут я заметил черное пятно у него на боку. 
 Только тут я заметил пристальный взгляд, замерший на мне будто бы с самого моего рождения. Он был ни теплым, ни холодным. Он был… посторонним. Но вдруг словно перестал быть таковым. 
 И тогда упал я. 
 
 Это напоминало чудовищный балет со смертью. 
 Каждое их движение, каждый поданный сигнал, каждый выстрел – все было для врага сигналом к началу мгновенной и яростной атаки. 
 В заливавшей все вокруг кромешной тьме даже инфракрасный и радиодиапазон не давал врагу возможности обнаруживать гермокостюмы разведчиков, но любая попытка перейти от глухого отступления в контратаку завершалась одним – сквад оказывался под прицельным огнем. 
 Безумные насекомообразные тени в звуковом «свете» постепенно угасающего маяка хищно кружили вокруг, перемещаясь головокружительными прыжками. Они особо не скрывались, их было достаточно, чтобы дать отпор жалкой кучке людей, и оттого им не приходилось от кого-то скрываться. На малейший всплеск электромагнитного излучения воздух начинал стонать от раздирающих его пучков плазмы. Палил враг, не экономя батарей, люди же в ответ молчали. До поры. 
 Поднятая ладонь капрала, потом сжатый кулак. 
 Миджер переместился чуть ниже по склону, так было удобнее вести огонь, запаса же для спасительного прыжка ему, с помощью двужильных манипуляторов гермокостюма, хватало в любом случае. 
 Пробежала волна поднятых вверх ладоней. Язык немудреных жестов был понятен даже Миджеру. Сквад готов. 
 Слитый расплавленный в яркую плазму плевок из всех стволов, манипуляторы тут же вздымают Миджера и швыряют куда-то в темноту, снова отрезая от остальных. В открытом бою враг положит десантника в легкой броне за считанные секунды. Враг себя не жалеет, нечего там жалеть, прет напролом, изрыгая огонь из всего наличного вооружения. Людям так нельзя. Они здесь не геройски погибнуть должны, а выполнить поставленную задачу. 
 Еще один грузный прыжок под пологом леса, и тут сзади наливается жаром новое зарево. Подбили, а может, и уничтожили. Искры промеж клубов зеленоватого дыма рвутся в самое небо, заслоняя звезды. Нужно убираться отсюда. Точка сбора где-то в стороне. 
 Однако тут же над головой с треском лопаются сразу два осветительных снаряда врага. Эта дрянь нарушает работу навигационных систем, а в неверном ее свете можно идти только по приборам. Они это знают, помогая ориентироваться себе, они лишают звуковой форы людей. Холодный вражеский разум. 
 Миджер припал к земле у основания какого-то широченного ствола. Маскировка костюма справится, не даст им тебя заметить. Нужно переждать, а потом убираться к своим, снова выходить на позицию, снова пытаться пробраться в тыл к врагу. Как медленно ползет время… 
 И все из-за того, что они так и не смогли уяснить, с кем имеют дело. 
 Это мог быть один из десятка отрядов, рыщущих повсеместно на сотни километров вокруг места посадки. Они были отправлены лишь с одной целью – отвлекать, оттягивать силы и внимание, не давая найти основную цель. Делая вид, что она не там, где она есть на самом деле. 
 Эта мысль поверх скорчевой ярости билась в Миджере с самого начала этой малопонятной схватки холодного расчета и безумной самоуверенности. Если точно знать, что они вышли к месту, где укрылись основные силы врага, если бы знать наверняка… где-то неподалеку их ожидает десантный бот, он тут же их заберет, прикроет отход отставших, даст сигнал наверх о начале бомбардировки объекта… закончит этот затянувшийся бессмысленный бой. 
 Но достоверных сведений получить не удалось. Карстовые пещеры так и оставались на том берегу реки, а они застряли, пытаясь хоть как-то воевать с превосходящими силами противника, на этом. А без стопроцентной уверенности давать сигнал о контакте – значит совершить фатальную ошибку. 
 Лучше уж погибнуть здесь, не дождавшись помощи. Так будет проще и честнее. 
 Мимо что-то грузно пронеслось, ухнув о грунт в паре метров позади Миджера. Неужели… даже сквозь эйфорию скорча он почувствовал, как напряглось и заходило сердце. Это мог быть только… 
 Нужно повернуть голову. Чуть-чуть высвободить неловко упертый в почву приемный сенсор сонара. Даже в пассивной фазе он такой шумный объект отслеживал до мельчайших деталей чужой механики. Вражеской механики. 
 Почему машины врага не используют в навигации звуковые волны? Редко применяются в атмосферных мирах? 
 Если бы это была единственная загадка, связанная с врагом. За сотни лет знакомства люди о враге не знали покуда практически ничего. Хотя уж противника, с которым воюешь, приходится изучать со всей тщательностью. 
 Единственное, о чем было известно достоверно, – враг существовал. Вот как сейчас, здоровенная металлическая рептилия водила башкой из стороны в сторону, даже не пытаясь как-то камуфлировать свист и стрекот своих радиопереговоров. Враг его не видел – это подтверждало не то, что тот стоял к Миджеру «спиной», а то, что Миджер был до сих пор жив. Будь иначе – от залпа в упор его бы не спасло даже чудо. 
 Система наведения нерешительно пискнула и вдруг выдала рекомендацию на применение спецсредства. 
 В другое время такая помощь от убого-услужливой нежити в глубинах гермокостюма его только убедила бы поступить по-своему. Сейчас он среагировал рефлекторно. 
 Короткая вспышка разорвала темноту, подбрасывая Миджера на ноги. 
 Микрограната особыми каталитическими реактивами намертво приваривалась к вражеской броне, а потом срабатывала подобно крошечному прямоточному плазменному двигателю – с иголку толщиной, раскаленная до звездных температур плазменная пика погружалась в любой материал, как в масло, после чего высокоионизированное облако начисто коротило все, до чего могло добраться. От такого оружия была застрахована только очень допотопная техника. Или органика – человек отделался бы сильным, но не смертельным ожогом, максимум – болевой шок. Враг замер грудой неподвижного металла. И только навесные агрегаты продолжали посверкивать в темноте, пытаясь жить самостоятельной жизнью. Так. Надо убираться. К нему уже двигались сразу три машины врага. 
 Снова пришлось вспоминать, чему его учили. 
 Короткая, злая очередь в глубь леса, прыжок, свист ответного огня – уже в стороне, потом ствол за спину, дать волю манипуляторам – бесшумно, но на полной скорости механические змеи уносили Миджера в сторону от начавшейся новой погони. Хорошо, когда противник тебя практически не видит… только так ли уж зряч ты сам, а, Мидж? 
 Миджер поймал себя на том, что уже почти привык к этому дурацкому имени-коротышке. До имен ли тому, кто обеими ногами в могиле, только крышку гроба заколоти. 
 Сизое марево едва справляющегося с привязкой сонара вдруг расцветилось яркими огнями. Впереди его засекли и теперь прощупывали для опознания. Свои. 
 «Мидж, ты как?» 
 «Капрал, уничтожена единица. Слишком близко, прожег гранатой». 
 «Очхор. У нас хуже – два-девять, один-пять». 
 Миджер сглотнул, но ничего не сказал. Двое убитых, один тяжело ранен, без сознания. 
 «За мной». 
 «Точка» оказалась узким глубоким оврагом, поросшим какой-то буйной растительностью, которая теперь была измочалена и втоптана в осыпающийся грунт тяжелой поступью манипуляторов гермокостюмов. 
 На «точке» находились четверо. Остальные или еще не добрались, или… Миджер приказал себе не думать об этом. Капрал сказал, двое. Только двое. Остальные – где-то поблизости. И хватит об этом. 
 Мелькнули визгливые идентификаторы, замершая в неподвижности тень на земле – навигатор-инженер. Плохо. Кажется, это он ранен. Кто же их теперь отсюда… Рядом с ним пристроился на корточках примар Эл. Капрал чуть в стороне разговаривал на закрытом канале с четвертым бойцом. 
 Миджер наклонился над неподвижным телом, вопросительно поднял голову. 
 «Его задело, стажер. Не суйся, и с тобой так не будет». 
 Очень информативно. Миджеру вдруг захотелось врезать идиоту Элу. Скорч делал свое дело. Ему было все равно, чем это может для него кончиться. 
 «Не дрейфь, он оклемается. Вливания. Костюм держит. Мы его вытащим, понял?» 
 Понял, куда уж не понять. 
 Миджер зачем-то достал из-за спины ствол, подумал секунду и полез вверх по склону на гребень. 
 «Стоять, стажер». 
 Он послушно остановился. Команды его научили исполнять в любом состоянии. 
 Капрал шагнул к раненому, потом снова отошел. Все ждали, что он скажет. 
 «Так. Мы шестеро отправляемся в обход врага на северо-восток. Двое остаются и доставляют навигатор-инженера к боту». 
 Канал был заблокирован на обратную связь, но Миджер явственно понял по переминаниям остальных бойцов, что они с решением командира не согласны. Впрочем, какое ему дело до чужих сомнений… он должен был провести сквад на место, и он проведет. 
 «Стажер Энис, насколько верна оказалась карта?» 
 «Насколько возможно было проверить». 
 «Вторая пещера – вроде центральная в системе. Не хотелось бы упереться в тупик, когда мы туда пробьемся». 
 «Вторая справа налево, мне тогда удалось подойти почти вплотную. Я покажу…» 
 «Ты остаешься и следуешь к боту». 
 «Командир!..» – начал было Миджер, но канал уже снова заблокирован. Он уже один раз решил свою судьбу. Теперь выбор делали за него. Так лучше? Так – правда лучше? 
 «С этими двумя остается примар. Эл, ты выведешь их отсюда». 
 На этот раз тот даже не дернулся. Хотя мимолетное их знакомство прекрасно рисовало у Миджера в голове отборную брань, что была приготовлена на голову капрала. Вместо этого Эл на фоне тишины канала лишь хлопнул в ответ бронированной перчаткой, сжатой в кулак, по грудной пластине гермокостюма. 
 Если между ними двумя и произошел на деле какой-то диалог, Миджер его не услышал. 
 «Сквад, вперед. Эл, выполнять». 
 Капрал с бойцом исчезли за краем оврага, оставив Миджера наедине с Элом. C разъяренным Элом. 
 «Шевелись». 
 Это слово было как пинок бронированным ботинком под зад. Их манипуляторы свистнули в стороны, подхватывая слабо реагирующий на прикосновения гермокостюм навигатор-инженера, вынося всех троих наверх. Теперь овраг лежал между ними и удаляющимся сквадом. 
 «Слушай сюда. Двигаемся быстро. Я загружаю вас в бот, там ты ждешь приказов инжа, апро, Мидж?» 
 «Апро, примар. Вернешься туда?» 
 Смешок в ответ. 
 «Соображаешь. Марш!» 
 Эл сказал, что загрузит их в бот. На деле вышло несколько иначе. При первом же тревожном сигнале примар буквально вырвал из рук Миджера ствол, перехватывая свободными манипуляторами увесистые магазины. Так они и двигались некоторое время – Эл, рыщущий по окрестностям, в ярости высматривая врага, и оставшийся почти безоружным Миджер, с трудом передвигающийся в требуемом направлении, сгибаясь под тяжестью раненого. 
 Первые сполохи ведущегося плотного огня застали их в полукилометре от оврага, когда они уже должны были вот-вот скрыться в густом подлеске на дальнем склоне холма. 
 Первые мгновения Миджер даже не обращал внимания на далекие вспышки. Привык. Но когда его настойчиво дернул за рукав Эл, пришлось остановиться. Перестрелка и не думала затихать. Звуковое поле наполнялось радужным туманом, стало стремительно светлеть даже на фоне заливающегося предрассветной бледностью неба. В общий шум навигационной системы влился электромагнитный индикатор. Оперативное поле прошили белые нити полей. Что-то проходило не так, там, вдали. 
 Аккуратно положив навигатор-инженера на землю, Миджер встал рядом с напряженным Элом. 
 «Связи нет…» 
 «Они далеко, да им и не до ответов…» 
 «Заткнись, я знаю». 
 Грубость примара сейчас уже не показалась грубостью. Зачем Миджеру каждый раз лезть под горячую руку. 
 «Там что-то творится». 
 Миджер не стал отвечать, и так все было понятно. 
 Два раза ярко хлопнуло волной инфразвука, и расстилавшееся перед ними до самой реки пространство вспыхнуло безумно четким «светом» звуковых маяков. 
 Там, внизу, в ослепительном море дробящегося о стволы эха, стояли в круг знакомые фигуры ощетинившихся манипуляторами десантников в гермокостюмах. 
 Нет, не стояли, уже лежали, огрызаясь во все стороны плотным огнем. От разрывов росла ионизация воздуха, воздевая к небу спутанные в жгуты силовые линии магнитных полей. 
 А за пределами круга занятой обороны стремительным вихрем проносилось нечто, в чем было почти невозможно разглядеть отдельные боевые машины врага. Сквад попал в засаду. И атакующих было больше, куда больше, чем раньше. Откуда они взялись, в одном месте, столько? 
 Полыхнул разрыв гранаты, потом еще одной. 
 Бойцы были в таком же, как у Миджера, разведобмундировании. Без тяжелой брони и орудий высокой плотности огня им долго не выстоять. Нужно уходить, прорываться!.. 
 Техника, треклятая техника портативных тактических систем раз за разом вырывала Миджера из реальности туда, на поле виртуального боя. Виртуального, потому что такого далекого теперь. Но он же мог быть там, а не здесь. Погибать вместе со всеми… Эти маяки делали схватку такой близкой, такой… детальной. 
 Вот поднялась в воздух и рухнула одна темная фигура, пораженная навылет. 
 Теперь враг не пер навстречу огню, бездумно кладя свою квазижизнь по приказу. Они давали потратить боезапас и тогда били наверняка. 
 Это было похоже на спектакль, постановка из жизни и смерти картонных мишеней в детском тире. Уж не им ли, единственным зрителям, предназначался этот кошмарный спектакль? 
 Когда погасла на тактике очередная фигурка, Эл впервые вздрогнул. И тогда Миджер понял, что это был капрал. Примар дернулся вперед, но петля манипулятора не дала ему двинуться. 
 Миджер с усилием откинул забрало шлема, отрываясь от треклятой тактики. 
 – Эл, не надо. Он же дал тебе приказ. 
 Примар вырвался из захвата, но остался стоять на месте. 
 «Тебя спасать, что ли?» 
 – Меня спасать не надо, примар. У нас есть задание. Нужно подать сигнал. 
 «Это ловушка для идиота, Мидж». 
 – Ты думаешь, это не место высадки? 
 «Апро. Они красуются, эти суки красуются. Дают понять, как их тут много, что бить нужно сюда, только сюда». 
 У Миджера вдруг метнулась в голове шальная мысль. 
 – Для того чтобы дать сигнал на спутник, нужен инж? 
 «Ноуп, Мидж. Пустить простой пакет сигнала в зенит можешь даже ты. Вот эта дрянь посылает сигнал». 
 Он показал. 
 – Значит, они… они могут сделать это в любой момент? 
 «Апро, стажер. Но не делают этого». 
 – Значит, это никакое не место высадки, и капрал это понял? 
 Эл тоже поднял забрало и с каменным лицом выцедил сквозь зубы. 
 «Значит, я должен выяснить это. Один. Поспешим». 
 Они продолжали двигаться через лес, теперь чаще молча – стоило Миджеру подать голос, рывок манипулятора Эла чуть не швырял обоих на землю. 
 Позади оставались их товарищи, но звуки затихающего боя все реже ловились чувствительными сенсорами. Все было кончено. Миджер заметил, как остановился, грузно осев, Эл, и тоже замер, уже подозревая, что сейчас будет. Забрало уехало с коротким сухим звуком. 
 – Оставайся здесь, парень. Мы никому не нужны. Они показали, на что способны. Нам осталось только отойти к шлюпке и дать сигнал. Но мы, как ты понимаешь, сделать этого не можем. Это провал операции, парень. 
 – Мы можем сообщить, что видели… 
 – Мы не видели ничего. О контакте там знают, – палец вверх, – о силах противника тоже. Что еще ты им можешь сообщить? 
 Эл скривился, как от резкой боли. 
 – Кучка наземных мобильных штурмовиков. Тяжелого вооружения нет. Поддержки нет. Навигационная система не развернута. Нам не повезло, у нас амуниция для разведки, не для рейда. Потому они нас так… 
 Миджер опустил голову, пытаясь придумать выход из этого тупика. Скорч делал голову ватной, в ней была готовность атаковать врага. Думать сил не было. 
 – Капрал погиб, Эл. Теперь ты командир. 
 В первое мгновение казалось, что он его убьет. Но потом Эл снова осел на землю. 
 Занимался рассвет, и глухие забрала гермошлемов из черных постепенно становились окрашенными под цвет окружающей зелени. Эта перемена превратила их из размытых призраков в шероховатых напряженных головоногих. 
 Время шло. Решения не было. 
 – Миджер, мне нужно уйти. Вариантов нет. Осталось всего полкилометра, потом можно спокойно вызывать бот, он вас прикроет и заберет отсюда. 
 – Решил удостовериться? 
 – Зарываешься, пацан. 
 – Эл… 
 – Молчать. 
 Эл начал срывать с себя лишнюю амуницию. Четко и порывисто. Он для себя все уже решил. 
 – Приказ. Берешь раненого, доставляешь на борт, ждешь меня с разогретыми двигателями не ближе пяти километров отсюда. Предельное время ожидания – два часа. Если я не выхожу на связь за это время – разворачиваешься на базу, докладываешь обо всем, доставляешь капсулы с записями. Пусть решают. У них будет еще шанс, что бы там, в пещерах, ни оказалось. Апро? 
 Миджер ответил по уставу – четко и не задумываясь: 
 – Апро, примар! 
 Спустя две секунды Эл исчез в зарослях. И только теперь Миджеру пришло в голову, что он должен один нести раненого навигатор-инженера оставшиеся полкилометра. 
 «Стажер, отставить». 
 Голос был синтезированный, так четко выговаривать слова человек, едва отошедший от наркотиков, не мог. 
 Гермокостюм, еще пять минут назад лежавший на земле неподвижной грудой, слабо пошевелился, пробуя подать мощность на манипуляторы. Те реагировали неохотно – по экрану Миджера поползла дорожка отчета. От того попадания пострадал не только инж, умная техника поспешила взять большую часть повреждений на себя. 
 – Сорр, вы как… 
 «Нормально, стажер. Не сдох покуда. Операция?» 
 – Подтверждения мы так и не получили. Ничего. 
 «Значит, вот так. Ладно. Мы остались одни?» 
 Миджер пробежал глазами оперативное поле, уже почти потерявшее отблеск звукового муара. Начинался день. Последний мирный день этой планеты. 
 – Так точно, сорр. С нами был примар, но он ушел к остальному скваду… они бились, пока мы отходили. 
 «Но признаков боя нет. Я всегда знал, что остаться вот так помирать для Эла будет тяжелее, чем нарушить приказ. Он нас должен был вывести к боту?» 
 – Так точно, сорр. 
 Все больше сливающийся с окружающим подлеском гермокостюм снова пошевелился – словно зверь завозился. 
 «Помоги мне оглядеться, стажер». 
 Миджер постарался как можно тщательнее отконтролить манипуляторы, чтобы не причинять навигатор-инженеру лишней боли. Тот молча терпел, так и остался стоять, поддерживаемый шестью дрожащими щупальцами. 
 «Он знал». 
 – Знал, сорр? 
 Непроглядная лицевая бронепластина поползла вверх, открывая свету лицо спрятанного внутри человека. 
 Зеленоватый отлив кожи, сменяющийся черным синяком на пол-лица, в углу рта бьется мундштук, словно сдавленный невероятной силой, которая никак не дает ему справляться со своей работой. Инж был правда одной ногой на том свете. Удивительно, как ему хватило сил прийти в себя. Голос его, настоящий голос, был хрипл и едва слышен сквозь визг компрессоров искусственной вентиляции. 
 – Мидж, мы не справились с заданием. 
 – Сорр, мы скоро доберемся до шлюпки, успеем сделать круг над рекой, тяжелого вооружения у них нет, нас вряд ли смогут сбить. Мы увидим, что они затевают, и успеем, если что, дать сигнал… 
 – Мидж, ты не понимаешь. Бот не отвечает на вызовы. Ты бы и сам мог это проверить. 
 Повисла пауза. Миджер даже не стал пробовать. Он словно всегда знал, что так будет. 
 – Мы не знаем, здесь ли цель, мы не знаем, как нам отсюда выбраться. До критического времени осталось совсем мало. Мы можем остаться здесь и погибнуть – они нас найдут, по таким следам это сделать нетрудно даже им. Можем попытаться уйти – преследовать они нас будут, но так у тебя из нас двоих еще есть шанс, потому нужно будет разделиться. Оба плана хороши. Только они не решают нашу задачу. Эл ушел, чтобы попробовать. У нас таких возможностей нет. Нужно отправлять сигнал, пусть накрывают нас или решают сами, в случае нескольких подобных сигналов. Нам уже будет все равно, Мидж. Так и эдак – у тебя остается шанс, только если ты бросишь меня и будешь двигаться вон туда с максимальной скоростью, пока хватит сил и действия скорча. Ясно? 
 – Вы мне приказываете уйти? 
 – Не пори вздор, сынок, мы не в игры играем. Я даю тебе шанс. 
 – Вы мне приказываете уйти, навигатор-инженер, сорр? 
 Миджер постарался вложить в эти слова все свое накопившееся безумие. 
 – Да, это приказ, сынок. Исполнять, стажер. 
 Бронепластина вернулась на место. Больше Миджеру это лицо увидеть было не дано. 
 – Так точно, сорр. 
 Манипуляторы прозвенели контрольными трелями, оставляя свою тяжелую ношу. Инж стоял, чуть пошатываясь, но стоял. На его груди грозил лесу оставленный Элом ствол, манипуляторы уперлись в ближайшие деревья, придавая ему видимость устойчивости. Сколько он так выдержит? 
 Бежать отсюда куда глаза глядят, как можно дальше. Вернуться домой, дождаться результатов этой безумной гонки со временем, в случае чего всегда можно податься на флот, жить на планете, которая превратится в полигон для обкатки новых технологий массового поражения, все равно невозможно. Мать поймет, она всегда понимала, разве что всплакнет малость, да и отправится в эвакуацию – через Дядю все можно будет устроить, оба улетят первыми же рейсами. А там уж – никаких загадок, никаких раздумий, посасывай скорч, исполняй приказы, в кабаках в увольнении бей морды товарищам и случайным штатским. Найди свою смерть там, в космосе. 
 Пройдя всего сотню метров, Миджер повернул направо, доворачивая по широкой дуге – навигационные системы гермокостюма инжа уже не позволяли различать его передвижения. Пусть ему будет спокойно, пусть ему останется это последнее желание – умереть, чтобы он жил. Только вот не хочется Миджеру Энису так жить. Умереть так – тоже не хочется. 
 Он остался один. 
 В этой ситуации было что-то нарочитое, невозможное в реальной жизни. Сквад погиб, если не уже, так скоро оставшихся и отставших добьют по одному, не то заставляя дать треклятый сигнал, не то стараясь не допустить этого любой ценой. Куда-то пропал Эл. Позади остался поджидающий, кто же настигнет его первым – новая потеря сознания от ран или вражеский заряд, навигатор-инженер, лишившийся своей шлюпки. 
 Ситуация, в которую угодил Мидж, была чем-то удивительно похожа на саму эту войну – безумную игру в прятки с заведомо более сильным противником в надежде, что, когда случится настоящая крупномасштабная битва за узловые миры террианского сектора, перевес все-таки окажется на их стороне. Но ни помыслы врага, ни его реальные силы командованию так и не были известны. Игра в прятки с невидимкой, способным превращаться в пыль, чтобы спустя секунду уже снова быть собранным в бронированный кулак, жаждущий размозжить тебе череп. 
 Миджер наткнулся на Эла, когда настороженно обходил очередной вставший у него на пути холм. Выемка в грунте, где залег примар, была перепахана снарядами и почернела. То, что осталось от гермокостюма, висело какими-то несуразными клочьями, и было абсолютно мертво – тактика не показывала ни единой вспышки жизни некогда слаженного ловкого и сильного механизма. 
 Крепления шлема не выдержали прямого попадания, его отбросило на добрых два десятка метров. Даже после смерти развеселая ненависть ко всему окружающему не сошла с лица примара. Разорванной силой удара шеи сквозь расколотое забрало видно не было, и без этой детали голова Эла в шлеме выглядела мрачной шуткой, остальной Эл словно был закопан тут же, присыпан землей для смеха, чтобы торчала одна голова. 
 Миджер даже коротко рассмеялся. 
 На пути к реке ему дважды встречались патрули рыщущего по окрестностям врага. Но ему везло, он вовремя камуфлировался «в ноль», замирая под очередной корягой, как это уже было с ним однажды. Третий раз его спасло не везение, а та самая братская солдатская помощь. Тактика обозначила на карте маркер ведения огня, и уже секунду спустя подозрительно мелькающих вокруг штурмовиков как сдуло. Сонар подтвердил огневую точку, выдав расшифровку профиля донесшейся волны. Детонация боекомплекта. Инж закончил свою жизнь так, как хотел. Спасая Миджера. Догадывался ли он в тот момент, что стажера нужно сейчас искать не далеко позади, а далеко впереди? 
 Миджер перешел реку вброд, течение было несильным, но протащило его вбок метров тридцать. Пока он не выбрался на той стороне. 
 Пещеры казались безжизненными, пустыми глазницами на иссушенном лице Имайна. 
 Сонар работал на полную мощность, но никаких признаков ведущихся внизу тяжелых работ здесь, на поверхности, не было. Быть может, у них бесшумное производство… или их здесь действительно нет, ведь зачем бесшумное производство тем, кто не слышит, кто живет от века в вакууме безвоздушного межпланетного пространства? 
 Самое поганое, думал Миджер, что сигнал оттуда не пройдет. Что бы я там ни увидел, нужно вернуться, нужно сообщать, иначе – бесполезно. Все – бесполезно, все эти смерти, все эти страхи. 
 Капсула с синхронизированными отчетами – той их частью, что имелась на бортовом центре его гермокостюма, – легла в углубление скалы иглой вверх. Предельное время – минус тридцать минут от контрольной точки на принятие решения, нацеливание и залп. Если он не вернется, увиденное там, в глубине пещер, останется с ним. Но уже собранный материал все равно уйдет наверх. Есть шанс, что и его окажется достаточно для точного размеренного удара. 
 Слабое тиканье таймера надежно экранировано внешним корпусом, никто тебя не заметит, скромная информационная бомбочка. Да и кому ты нужна, такая. 
 Миджер подполз поближе к устью одной из боковых пещер. 
 Вроде чисто. Боже, как давно он тут не был. Для него теперь и «вчера» будет очень и очень далеким прошлым. Другой жизнью. Вчера – это где, это когда? 
 Черный зев пещеры на картинке тактики переливался всеми цветами радуги, протягиваясь куда-то вниз и вправо, испещренный следами пребывания здесь врага – мягкие стены несли на себе глубокие царапины прикосновений жесткой брони, на потолке пещеры расплывались радужные пятна механических испарений – следы ионизации, летучих масел, кристаллической пыли. Они были здесь, они проходили здесь. Значит, и тебе, Миджер, суждено здесь пройти. В одиночку. 
 Вспышка ясности бытия оборвалась чернотой. 
 Тьма поглотила его так же жадно, как она поглощает любой другой свет. Жизнь человека по имени Миджер Энис оборвалась так же бессмысленно, как когда-то началась. Тот туннель был ярким, а боль была ужасной. Этот туннель обнимал чернотой, а боли уже не было. 
 Это было как внезапное наитие. Удар, и ничего в ответ. Только все стало другим. Совсем. Другим. 
 
 Улисс каждый раз с содроганием посещал этот зал. 
 Обычная дверь, несложный замок, тонкие стены, которые ничего не стоит проломить ударом простой кувалды. Эту комнату, возможно, искали, но ее им было не найти. 
 На памяти Улисса весь этот комплекс перебазировался три раза, и каждый раз это происходило еще до того, как первые сканирующие лучи начинали слишком пристально исследовать заброшенные склады, или ничем не приметные лаборатории, или обычные жилые коробки жилого многоквартирника. Те, кто находился в этой комнате, несменяемо, безвылазно продолжая свое нескончаемое дежурство, знали, когда нужно действовать, когда нужно говорить, когда нужно знать. 
 И потому их мог найти только тот, кто им был нужен. 
 Улисс разоблачился, увешав голую стену с простыми пластиковыми крючками опасным железом своей экипировки. Зачем тебе, Соратник, носить на себе столько дряни? Старая привычка – сперва испробуй простые средства, потом действуй крайними мерами. Однажды их обнаружат, как выходили на те тайные норы, где раньше сидели эти двое. И нужно быть полным идиотом, чтобы не стараться изо всех сил этот день оттянуть. 
 Дезинфектант противно вонял, забивая и без того тусклые, неживые здешние запахи. В тесной каморке было не до комфортного мытья, но Улисс, помня наставления этих двоих, продолжал драить свою не слишком ухоженную шкуру грубым одноразовым полотенцем, намоченным в растворе. 
 Так, теперь лабораторный комбинезон и респиратор. Нельзя рисковать, если эти двое подцепят одну из тех сотен видов микробиологической дряни, что водилась в мегаполисе после Африканской… у него иммунитет зверя, который вгрызается любой опасности в глотку, не дожидаясь, когда та поступит аналогично, эти же двое жили совсем в ином мире, для них не существовало «завтра» и «вчера», они могли спокойно умереть от обезвоживания, им не было дела до собственных слабых физических тел. Море информации заливало их, составляя совсем иную реальность бытия. За ними следили операторы из числа самых верных членов Корпорации. Но и они могли прозевать опасность. Не рискуй их жизнью без причины, Улисс, говаривал Ромул когда-то давно, они знают многое, но в тот день, когда их информация окажется и в самом деле бесценной, их уже может и не оказаться рядом. 
 Герметическая дверь с легким шипением выравниваемого давления скользнула вбок, открывая проход в залитую мерцающим светом залу. Свет исходил отовсюду, но ничего общего с их миром не имел – то было своеобразное отражение их существования, их жизнедеятельности. Улисс не сильно бы удивился, если бы узнал, что шутником, придумавшим это, был сам Ромул. 
 Двое лежали, заливаемые могучими волнами света, в полной неподвижности. И только глаза их почему-то были открыты. И смотрели они, не отрываясь, на него, Улисса. 
 Говорили эти двое так же слитно. Всегда хором. Всегда – чуть с разной интонацией, чуть опаздывая или опережая партнера. Но всегда – одно, как актеры, делающие дубль за дублем, со всеми возможными вариациями, до изнеможения, пока не получится то, что задумал режиссер: 
 – Мы звали тебя. 
 – Я пришел. 
 – Мы хотим тебе сказать. Оставь Ромулу его путь, вспомни о своих бедах и радостях. И в них – будущее человечества. 
 – Это совет? 
 – Это приказ. Не бойся прошлого, оно уже прошло. Бойся будущего, оно уже вокруг нас. 
 Эти беседы всегда приводили Улисса в ярость. Казалось, только Ромул может найти с этими двоими нормальный контакт. Казалось, он был одним из них. Оставь Ромулу его путь… 
 В таком случае он оставит себе – свой. 
 
 Глава 3 
 Миджер 
 
 Лишенный прошлого не может назваться живым, однако не-жизнь эта двойственна, замершая меж двумя мирами… Если у не-живущего нет будущего – он уже умер, а если будущее у него еще остается, значит – только родился. 
 Миджер Энис родился заново там, глубоко под землей, в кромешной тьме. Как и всякое рождение, оно пришло с болью, кровью, безмерным ужасом сознания, уже обретающего себя, но еще не знающего, надолго ли. 
 Полимерная оболочка не пропускала его крики, единственный уцелевший сервомотор оставался последним признаком жизни в этом умирающем крошеве из сочащихся болью костей и переломанных струн экзоскелета. Миджер позволял себе чуточку передохнуть и с немым криком, звенящим в ушах, бросался еще на полшага вперед, вверх, навстречу свободе, навстречу свету, навстречу… чему-то – жизни, смерти, не важно, лишь бы это был способ существования, отличный от этой муки посреди намытых водой лабиринтов, когда враг был невидим и неощутим, но от этого не переставал быть более чем реальным. 
 Никак не желающий издыхать сервомотор делал свое дело – не давая избавиться от четвертого манипулятора. Проклятый металлический трос по воле спятившего навигатора то и дело пытался дергаться, лишь отнимая у обессиленного Миджера последнюю волю к жизни. Хоть бы эта механическая дрянь просто волоклась следом, царапая камни своими чешуйчатыми боками, всем своим тридцатикилограммовым весом цепляясь за каждый выступ. Почему остальные удалось высвободить из гнезд-креплений, а этот – нет… умная автоматика думала, что помогает, но вместо этого она отнимала случайно оставшийся у него шанс. 
 С очередным рывком – изнурительным, тяжким, как десятикилометровый кросс на учениях – Миджеру удалось продвинуться лишь на жалкие полтора метра. С проклятиями, со слезами боли Миджер снова ткнулся гермошлемом в песок. Замер. Затих. 
 В голове еще металось эхо той последней, яростной схватки. Миджер даже не пытался гадать, как же он там уцелел. Сознание наполнялось гулом отчаяния от одной только попытки вернуться туда, в прошлое, под своды освещенной яркими вспышками дуговых разрядов пещеры. 
 По сравнению с тем, что там творилось, быстротечный наружный бой казался военизированным балетом – залп, уклонение, ответный залп – здесь же все разом превратилось в ад, залитый расплавом крови в скорче. 
 Их, кажется, было двое. Это были даже не разведчики, обычные рабочие машины из числа подсобного персонала, но и их воли к победе, их ненависти к нему за глаза хватило, чтобы заменить собой оставшиеся на поверхности штурмовики. Кто не имеет инстинкта самосохранения – становится уязвим, но втрое силен. Кажется, там, под голубое гудение пламени горелок, Миджер навсегда утратил этот инстинкт. Став, как они. Бросаясь навстречу врагу с самоотверженностью обреченного. В обычном скоротечном бою сознание не успевает воспринять эту простую правду – что отступать некуда, а впереди – лишь скорая смерть. Там верх берут инстинкты зверя. Тут, в этих бесконечных пещерах, Миджер принял свою судьбу и прорубался сквозь металлический хитин врага уже не уподобляясь пловцу, единственной целью которого было – доплыть как можно скорее. Он понял, что это конец. И нужно было только попробовать теперь добраться как можно дальше. 
 Кажется, у него от того боя даже под уцелевшей композитной оболочкой гермокостюма остались множественные ожоги – под прессом скорча было сложно мыслить столь отвлеченными категориями. А чувствовать – он уже давно ничего не чувствовал, кроме боли, разрывающей череп изнутри. 
 Можно было кричать, это придавало толику сил, но и она, эта заемная, затопленная адреналином сила, иссякала на глазах. Миджер все больше времени тратил на уговоры – открыть глаза, пошевелить ногами, который раз попытаться отсоединить невыносимо тяжелый манипулятор. Все меньше оставалось времени на движение. 
 Коленом упереться в выступ стены, подтащить другую ногу, обеими руками подтянуть слабо сопротивляющуюся механику, оттолкнуться, проволочь себя еще пару сантиметров. 
 Постоянно хотелось перевернуться на спину, попытаться увидеть хоть один отблеск ослепшими детекторами оплавленного гермошлема. Миджер знал, что это бесполезно, что ничего он не увидит на глубине в десятки метров под руслом реки. Ни единый звук не разносился под этими сводами с тех пор, как обрушился свод над воронкой от его последней гранаты. Его тогда отбросило куда-то в эту сторону, атакующих механоидов – не то погребло под стеной песка и камней, не то просто отрезало от него двумя десятками метров породы. 
 И теперь Миджер ползет, ползет вслепую куда-то вверх, теряя последние следы сознания, а к нему уже, может, пытаются пробиться сплетения механических конечностей, тянутся, нащупывают живое в темноте… они знают, он жив. А сам Миджер, так ли он в этом уверен? 
 Что-то грохнуло в каменной толще. Миджера качнуло, затрясло, по гермошлему гулко забарабанили какие-то обломки. Что это? Такой силы взрывные работы могут почувствовать сейсмодатчики далеко отсюда, враг не мог допустить столь очевидную оплошность. Или это наверху – беспилотный разведчик методично садит по квадратам эхо-фугасы в последней попытке вычислить точное место цели предстоящей бомбардировки? 
 Миджер со стоном перевернулся на спину и стал ждать, когда все утихнет. Пусть пока поработают руки, раз, раз, по сантиметру волочется из глубин шестиметровый металлический змей. 
 Эта война вся… вся напоминала не то детскую игру в перетягивание каната, не то эту сегодняшнюю пляску со смертью. Победить просто – уничтожить все обитаемые миры. На это враг был способен. Для этого немного и надо – космолет-разведчик с термоядерным оружием достаточной мощности. Но им тогда останется лишь мертвое пространство, а они нуждались в планетах, хотя и жили в космосе. За пределами бронеполей боевых кораблей радиация была так же смертельна для них, как и для человека, потому шли длительные осады миров, приповерхностные самоубийственные штурмы, орбитальные атаки. 
 Как сегодня, игра на выбывание, у кого кончатся силы, кто кого переиграет. Делая вид, что деремся на равных, до последнего. Последний из проигравших забирает с собой все. 
 Позиционная война на выматывание противника, обман против хитрости. Без вариантов. Без шанса на ничью. Гибельный ветер войны сметает все на своем пути. 
 Мысли Миджера вспыхивали и гасли, как гаснут искры на ветру. Что-то ему такое подумалось… будто на самом деле не так уж и просто отыскать всякий населенный мир даже в бездне пространства, где достойная колонизации планета встречалась одна на десятки тысяч звездных систем. Но так ли уж сложно было отыскать каждый из них, обладая мощью врага, даже связанного боями по всему пространству. И так ли уж нужно было пытаться атаковать каждый открытый вновь мир, коль скоро к этому не очень и стремились. 
 Человек и его враг загнали друг друга в ловушку собственной тактики: стоило врагу перестать с хищной яростью пираньи пытаться пожрать все, до чего можно было дотянуться, террианские силы смогли бы больше не опасаться за периферийные миры, смогли бы нанести врагу удар в центре его главного скопления. Но стоило отдать врагу просто так хоть один мир, он бы постарался проникнуть в каждую доступную пору искрящейся пустоты Галактики, чтобы, выждав всего век или два, собраться одним роем и стереть с лица вселенной всякие остатки воспоминаний о человеческой расе. 
 Это был пат, как пат был и сегодня. Гибель ждала многих, причем гибель эта была напрасной уже сейчас. 
 Итог выходил один. 
 Миджер тряхнул головой и тут же зашипел от боли где-то в основании шеи. Что-то с ним не так, что-то с ним совсем не так… 
 Перевернуться на живот, прижать к боку беспокойные извивы смотанного в неподъемный клубок манипулятора. Ползти. 
 Размеренное движение не выходило. 
 Запинаясь о выступы неровной поверхности, рыча от боли и ярости, Миджер продолжал борьбу не то с тяготением, не то с самим собой. Куда он ползет, он не задумывался. Под землей, в кромешной тьме, в объятиях полумертвого гермокостюма, где верх и низ давно перепутались, без единого ориентира, если не считать за него наполовину утерянное в топи скорча осязание, тут можно было полагаться лишь на случай, который куда-нибудь да выведет. Лежать же и просто смотреть в никуда – это уже само по себе было поражением. 
 Стало теснее. 
 По бокам выросли шершавые каменные стены, столь же неразличимые в полном мраке, сколь несокрушимые. 
 Нужно повернуть… 
 Куда? Назад? 
 Невозможно. 
 Справа и слева – взявшаяся ниоткуда преграда. 
 Протиснуть впереди себя груду бесполезного, но неподъемного железа, подтянуться на руках, закрепить скобы в мысках ботинок на каменном основании, отжаться ногами вперед. 
 Тело даже сквозь боль начинало терять терпение. 
 Тряслись напряженные мышцы, колотилось сердце, билась в истерике каждая жилка, не потерявшая способность трястись. 
 Лаз все сужался, железо скрипело, царапало камни. 
 Снова тряхнуло, подбросило. 
 Петли с таким трудом скрепленного манипулятора вырвались из ладоней, затанцевали, с неожиданной силой принимаясь хлестать поперек крошечного пространства. 
 Миджера ударило спиной о какой-то выступ, потом снова прижало к земле. Багрово-синие пятна заполнили уже позабывшее, что такое свет, зрение. 
 Когда все успокоилось, Миджер не мог пошевелиться. 
 Рывок, другой. 
 Отчаянный, через скрип зубов и привкус свежей крови во рту. 
 Назад! 
 Еще рывок. 
 Последний. 
 Назад дороги не было. Миджер понял, что окончательно застрял. 
 Это означало смерть. Медленную и мучительную. Но не настолько медленную, чтобы он сумел дождаться начала бомбардировки. 
 Если она будет. Если они, там, смогут вычислить… 
 Ему теперь все равно. 
 Он умрет в неведении. 
 Миджер сдался. 
 
 Сквозь вентиляционные решетки в камеру едва проникал свет. Он был не похож на солнечный, скорее на отблеск коридорных ламп дневного света, чудом просочившийся по оцинкованным коробам воздуховодов. 
 Как я здесь очутился. 
 Голые стальные стены шли радужными разводами в тех местах, где ребра грубой металлической лежанки были привалены к торчащей из них арматуре. В дальнем углу из стены журчит вода, исчезая в отверстии пола. Это единственный звук, который нарушает тишину. 
 Кто меня сюда упрятал. 
 Все четыре стены абсолютно голые и на вид монолитные. Следов двери не наблюдается. То же с полом и потолком. Только вентиляционные отверстия на уровне глаз – узкие, в пару миллиметров, щели. Насколько позволял мне разглядеть окружающий сумрак – стены были толстыми и прочными. Удар кулаком о стену не породил ни звука, только боль отдалась в выбитом суставе. 
 Кто я. 
 До меня как-то внезапно дошло, что я не помню не только обстоятельств своего здесь появления, но даже собственного имени. Моя память была чистой страницей, на которой не отпечатывалось даже призрачного эха некогда испещрявшего ее текста. 
 Место, куда невозможно попасть, откуда невозможно выйти. С какой целью меня сюда могли поместить. И самое главное, кому я нужен, слабый уголек угасающей жизни посреди фейерверка огромного мегаполиса. 
 Корпорации. Это слово мне было знакомо. За ними была сила, за ними была власть. На улицах муниципальные и союзные «силы правопорядка» еще что-то решали. Но те, кто пересек черту владений Корпораций, оказывались вне любого закона, кроме воли владельцев трансконтинентальных финансовых институтов. 
 С тобой могли сделать что угодно, и никто даже не стал бы тебя искать. 
 Стоило войти в противоречие с целями бездушных машин, контролирующих, всеохватных, могучих, ты тут же исчезал, заживо переваренный в их чреве. Они только притворялись творением человеческих рук. Те, кто был наверху, уже мало отличались от собственных оптоэлектронных придатков. Они не имели человеческого облика. И они были ненавистны самим фактом своего существования. 
 Что за мысли. Из-за них я сюда и попал. 
 В памяти всплыл странный образ. Долговязый парень с изможденным лицом тащил на себе здорового верзилу. Тот был ранен. Двое пробирались какими-то переходами, в попытке ускользнуть от чего-то далекого и ужасного. 
 Это были странные образы. Они были мои и не мои, будто я вспоминал увиденное некогда в гемисферном зале эйч-ди[7]. Протянув перед собой ладони, я всмотрелся в них, словно изучая улики. Долговязый парень. Ладони испещрены ссадинами и худы до полупрозрачности. 
 Странно. Я все еще не чувствовал никакой связи с теми людьми из воспоминания. Это был кто-то другой. Нельзя видеть перед глазами этот напряженный взгляд, задранный куда-то вверх, сквозь толщу перекрытий, и ни капельки ему не сопереживать. 
 Полная отстраненность, потеря памяти, спокойствие плывущих в темноте мыслей о том, как покончить с собой – в случае чего, я успею. Разбить себе висок о край железной кровати не так просто, но я сумею. 
 Странное ощущение. Похоже на действие какого-то наркотика. Эта четкость мыслей – лишь иллюзия. И стены эти, возможно, лишь иллюзия. Значит, меня все-таки загнали в угол. Значит, им от меня что-то нужно. Значит, они это что-то постараются у меня взять. 
 Только что может рассказать человек, которому запретили вспоминать. 
 Почему-то я остаюсь абсолютно спокоен, словно знаю, что такое со мной уже было. Знаю, но не помню. И уверенность эта поселяется во мне подобно какому-то высшему осознанию – все идет, как должно. Я должен оставаться внутренне спокоен, а внешне… внешне – посмотрим. 
 Темнота и тишина вокруг длилась и длилась, я прижимал гудящий пустотой затылок к стальной плите стены, чувствуя, как он вибрирует в такт каким-то своим потаенным ритмам. 
 Что общего между мной и тем парнем, что из последних сил пробирался по катакомбам у основания башни. 
 Первые признаки жизни за пределами моей камеры я почувствовал будто загодя. Выпрямился, опустил голову, прикрыл веки. И только после этого под потолком вспыхнуло жгучее пламя света. 
 Подождав, пока растворится в его густом мареве мельтешение красных и синих пятен, я открыл глаза и поднялся. Сейчас раздастся голос. Он будет спрашивать. И каждый его вопрос будет требовать ответа. 
 Так уже было. 
 Однако голос все никак не появлялся. Его обладатель притаился где-то за пределами моего понимания, внимательно разглядывая меня, вчитываясь в выражение моего лица, как в детскую азбуку. Меня изучали. 
 И тогда я дал волю своему гневу, исподволь тлевшему все это время на самой границе сознания, словно неведомый факельщик поднес огонь к запалу древнего орудия. И орудие тут же сделало пробный залп. 
 Мой голос иерихонской трубой заполнил свободное пространство, многократным эхом возвращаясь мне в уши. Я кричал так, что вздувались на шее вены и глаза едва не вылезали из орбит. Мне нужен был этот наблюдатель, мне нужно было выйти с ним на контакт, мне требовалось узнать… что? 
 Мое тело само делало свою работу, позволяя мне отстраненно строить собственные планы. Оно выгибалось дугой, брызгало слюной на голый металлический пол, оно раздирало ногтями свежие раны на груди и боках. Пусть отводит душу, сбрасывает напряжение. Раны потом затянутся. Если мне дадут отсюда выбраться живым. 
 Неожиданно для себя я почувствовал чуть ли не любопытство, прохладной волной пришедшее откуда-то оттуда, извне. 
 Я делал сейчас что-то неожиданное. Чего не делал до меня никто из побывавших в этой камере. 
 Там, снаружи, не могли знать степени управляемости нарочитой этой истерии. Первые капли крови с разодранных лоскутов отливающей синевой кожи уже забарабанили по гулкой стальной толще. 
 Так, хватит. 
 Свет погас спустя привычные полсекунды после того, как я ощутил приближение темноты. 
 Майкл, так и не дождавшись голоса свыше, со стоном повалился на колени, обхватывая изодранное тело дрожащими руками. Крики его утихли так же быстро и бессмысленно, как и начались. 
 Майкл. Кажется, меня звали Майкл. Майкл Кнехт. 
 Это имя не вызывало во мне ровным счетом ничего. Даже собственная гендерная принадлежность оставалась для меня каким-то отстраненным фактом, не имеющим никакой эмоциональной составляющей. 
 Кто я такой, что я такое. 
 Майкл словно был далеко не первым, кем я был, и им я был лишь частично, большей частью оставаясь там, за его пределами, удивленным наблюдателем, холодным и скованным до поры отсутствием цели к существованию. В этой крошечной пустой и темной камере осознание этого пришло так же естественно, как и другое внезапное наитие. 
 То место, где я жил большей своей частью, было совсем иным, нежели доступная простому глазу запаянная консервная банка для человеческих останков. 
 Я почувствовал, снова почувствовал мой хрустальный мир. 
 Тонкая кисея рассыпавшихся в воздухе пылинок, биение пульса у меня в запястье. Мягкая влага дыхания, холодный привкус стальных стен… 
 И пустота за ними. 
 Мой хрустальный мир заканчивался здесь. Впервые с самого мига нашего с ним знакомства он был таким крошечным, сдавленным незримой мощью запоров преподнесенного мне в подарок каземата. 
 Майкл. Это он придумал себе несуществующий хрустальный мир. Я, помещенный чьей-то волей на его место, тоже мог играть в эту забавную и жестокую игру. Но зачем нужен мой хрустальный мир, зачем мне бесполезный дар пустоты, которая не есть пустота, зачем видеть тончайшие связи и закономерности, если я не могу на них никак повлиять, вмешаться, подчинить своей воле. Я даже не могу в точности сказать – реален ли он или это грандиозный самообман, безумие, болезнь. 
 Я положился на него, на мой хрустальный мир, там, в технических лабиринтах башни, которая стала для нас с Мартином ловушкой. Положился и проиграл. 
 Потому что я здесь, вот он. Мой хрустальный мир тоже здесь, со мной. Но он в таком же заключении, как и я сам. 
 И этот настороженный внимательный взгляд. 
 Он хочет от меня ответов, но почему тогда он молчит, почему не спрашивает! 
 Зачем я здесь. 
 Моя версия про тайный каземат какой-нибудь Корпорации хоть и была логичной, но не отвечала на главный вопрос – что я знаю? Я знаю, как меня зовут, если это действительно был я. Я знаю, что совершил нечто против воли моих незримых наблюдателей. Не осталась ли амнезия результатом какого-то из тех моих разрозненных, смутных полувоспоминаний про свет, про вопросы, про мое в ответ молчание? 
 И да, и нет. 
 Люди, которые способны оградить мой хрустальный мир от меня самого этими стальными стенами, – они не будут задавать вопросы. Я сам им все расскажу, с радостью. Нет таких человеческих сил, которые были бы способны противостоять властителям моего хрустального мира. 
 Или иначе. 
 Кто еще может быть интересен этому взгляду из-за пределов, если не человек, способный видеть мир. Видеть то, что не увидит никто. Для кого законы бытия лежат как на ладони, и для кого любое нарушение этих законов будет подобно набату в тишине ночи. 
 Окружающее меня безмолвие разом стало настороженным, пристальным, отточенно-стальным, как эти стены. 
 Меня не допрашивали. Теперь, когда стало ясно, что я ничего не знаю, меня изучали, как лабораторную крысу, угодившую в сложнейшую, интеллектуальную, расставленную на нее одну западню. 
 Память, если бы не она, я бы смог понять, как же меня изловили. Это было бы началом пути отсюда. Если он был, этот путь. Но в тишине и темноте лишь эхо моих мыслей металось и угасало между этих непроницаемых стен. 
 Я им нужен. 
 Я им нужен!.. – заголосило многократно усиленное эхо. 
 В таком случае можно попробовать торговаться. Все то, что они могли взять сами, силой, они уже взяли. Не оставив мне совсем ничего. Так кажется. Нужно понять, вспомнить, осознать, вернуть к жизни то, что без меня не существует. Что не существует без моего хрустального мира. 
 И тогда они согласятся на все. Цена, выше той, что я уже заплатил, и так слишком велика для хорошего торга. Я готов слушать, что они скажут. 
 – Майкл, ты готов выслушать, что я тебе скажу? 
 Голос ждал удобного момента, голос и взгляд. Они были вместе, единым целым, горним вниманием к тщедушной букашке у ног. 
 – Готов. 
 – Майкл, ты доставил мне слишком много хлопот, это необычно. 
 Я, кажется, рассмеялся в ответ. 
 – Обычно ваши… гости сдаются без боя? 
 – Обычно мои гости не прорываются сюда с боем. 
 Куда клонит это нечто, вдоволь насосавшееся моих воспоминаний, а теперь играющее со мной в прятки. Да и где можно спрятаться посреди пустой камеры. 
 – Они приходят сюда добровольно? 
 – Да. 
 – Верно, вы предлагаете достойную цену… на которую я согласен не был. И потому я – в этой камере. 
 – Цена – всегда одна. Свобода. Истинная свобода. 
 – Подобная этим стенам? Свобода, которая не мешает вам царить в вашем хрустальном мире? Свобода для вас, выдаваемая за свободу для других! 
 – Ты все еще играешь в свои детские игры, Майкл Кнехт, – голос заметно посуровел, лишаясь последних скучающих интонаций, – между тем это опасные, очень опасные игры. Да, свобода железных стен. Только выстраивает их каждый сам для себя. Свобода осознания долга, свобода осознания собственного предназначения. Тебе эти слова неведомы. 
 Я не стал отвечать. Пусть говорит. 
 – И пока ты тут играешь, я успел кое-что о тебе узнать. Возможно, слишком поздно. Твоей матери снова стало хуже. 
 Это было как удар под дых. 
 Я рухнул на холодный жесткий пол и перед моими глазами зазмеились молнии воспоминаний. Мое одинокое падение в бездну боли, о которой не мог знать никто вокруг. Мама. Она стояла и смотрела на меня, немого и глухого, с укоризной человека, который был готов отдать за меня свою жизнь, но и сама эта жизнь истекала, теряя остатки своей и без того небольшой цены. 
 В этом мире мама была для меня единственным человеком, на которого я мог положиться, кому я мог доверять, кого я мог любить. Как я мог забыть о том, что она там, ждет моей помощи, ждет, уже ни на что не надеясь, после того как я на ее глазах ушел в свой мир, где творилось нечто странное, ушел в те дни, когда ей был особенно нужен. 
 Сколько я здесь нахожусь… день, два, неделю? Сколько она умирает там, сколько осталось тикать остатку страховочных денег? 
 Я бросился вперед, с места, не пытаясь обдумать ситуацию, не давая себе времени на панику. Стена оказалась крепкая, даже в моем хрустальном мире она не отдалась и долей отзвука, сотрясения, набатного гула напряженного металла. Я оказался слабее. 
 Комком смятой плоти меня швырнуло обратно, кулем раздробленных костей я снова повалился ниц. Я был в их власти, но я не мог позволить им торжествовать. 
 Снова и снова, захлебываясь собственной кровью, я бросался вперед, снова и снова я расшибался о непреодолимую преграду. 
 Я не замечал, как несколько раз зажигался и гас свет, за мной молчаливо наблюдали, не делая попыток меня остановить, не говоря больше ни слова. 
 Во мне все туже скручивался смерч разрушительных эмоций – гнев, ярость, презрение, жалость, злоба – они все туже петлей перевивали мне шею, рискуя затянуться раз и навсегда. И чем больше я внешне становился обычным загнанным в угол человеком, которому проще было стать зверем, чем начать отвечать себе на мучившие его вопросы, тем глубже я уходил в усыпанные алмазным порошком дебри моего хрустального мира. Раздваиваясь, расщепляясь, отрываясь на волне беснующегося сознания от своего прежнего, такого далекого мне теперь «я», побежали вдаль мои потаенные, спрятанные от других мысли. 
 Следящий за мной хочет ответов. 
 В бессильной ярости я прежний бился уже о стены моей истинной темницы. Густой колокольный звон пошел во все стороны от распростертого на полу тела, с налета ударился, сотрясая все вокруг, и откатился назад. 
 Но он не спрашивает. Он ждет, когда я буду готов. 
 Я не пытался ударить всерьез, как и прежде, я продолжал раз за разом прощупывать любой изъян, любую слабину окружающей меня крепости. Еще никто, наверное, не пытался штурмовать эту крепость изнутри. И пусть только мой неведомый враг подумает, что я использую сейчас всю свою новообретенную силу. 
 Я должен буду оправдать его ожидания, его настороженность, у меня нет другого выбора. 
 Теперь мне нужно спокойствие. Абсолютное, хладнокровное, железное спокойствие. Если есть какой-то выход из этой западни, он – во мне. Я вспомнил многое, но не все. Тот, кто отнял у меня память, тот мне ее и вернет, как вернул мое имя и воспоминания о маме. 
 – Успокоился? 
 Легкий всплеск ненависти, потом полсекунды паники. Это не я, это кто-то другой, пусть он переживает простые человеческие эмоции. Пусть он будет готов сдаться. Я не сдамся никогда. Мне нужно спасти маму. А потом… потом я расквитаюсь с любым, кто посмеет задавать мне вопросы. 
 Дайте мне только вспомнить. Что может быть важнее меня, важнее моего хрустального мира? Этот человек должен знать о нем все, раз он так легко держит меня взаперти. Раз он так легко вычислил меня в тех подвалах. 
 – Что вам от меня надо? Денег? У меня их все равно нет… 
 Легкая нотка упрямства, пусть думают, что я уже определил себе цену и что сейчас я буду торговаться. 
 – Мне нужен ответ. 
 Облегчение. Я так и думал. Сначала шантаж, потом вопросы. Так и должно быть. 
 – Но я ничего не знаю. Это мое первое дело, если не считать глупости, совершенной в детстве. Не знаю, зачем меня Мартин потащил на эту «тему»… Может, вы хотите знать про Мартина? Так о его делах я только догадывался, пока он прямо не сказал – пошли, я и пошел, дурак… 
 Речь чуть слишком быстрая, чем нужно, сбивчивая, с идиотскими жалостливыми нотками в конце фраз. 
 – Мартин? Тот, с кем мы тебя задержали? 
 – Да, он тренер у нас в социалке. Мартин… 
 – Его зовут иначе. 
 Замешательство. Мне не должно было приходить в голову, что тайная жизнь Мартина на самом деле была его основной жизнью, а личина тренера по единоборствам… эх, Мартин, мы так и не успели поговорить серьезно. 
 – Да?.. Выходит, он вам все рассказал… Вы поймите, я ничего против вас не имею, мне нужны деньги, очень много денег… да вы и сами знаете… в общем, я согласился, а тут началась стрельба, мы куда-то побежали… 
 Нарочитая ложь всегда лучше лжи на грани фола. Нарочитую ложь всегда можно спутать с той правдой, которую знаешь. Так палач становится на одну доску с жертвой. 
 – Твоя память принадлежит только тебе. Ты вспомнишь, если захочешь. 
 – Но я ничего не помню, вы… вы что-то сделали со мной! Где я? Зачем вы меня сюда поместили! 
 Спектакль нужно было закончить, и я уж постараюсь напоследок вывести этого неизвестного из себя. Если это вообще возможно сделать… 
 – Ты знаешь, где искать, Майкл. Ты знаешь, что искать. Это – в тебе, и с этим ты расстаться уже не сможешь. Ощути это сполна, вспомни того, о котором не сможешь забыть. 
 Свет снова погас, а я остался сидеть на холодном металлическом полу. 
 Вот теперь нужно подумать. 
 Этот кто-то не стал со мной торговаться. 
 Этот кто-то знал, что я ничего не знаю. 
 И этот кто-то считает, что я смогу вспомнить, если захочу. И тогда он вернется. Задаст наконец треклятый вопрос. 
 Я, настоящий я, заключенный в оболочку этого мальчишки, начал сомневаться. Зная ответ, не захотел ли я сам все забыть, чтобы не выдать тому-кто-спрашивает. Не захочу ли я забыть все снова, сумев все вспомнить. 
 Надеюсь, нет. Иначе зачем все это. 
 Я поднялся с пола, потирая ушибленное при падении плечо. Эти стены крепче меня. Казалось, той силы, что я вкладывал в свои удары, было достаточно, чтобы проломить опору моста. Я бил не в физической реальности, а там, за гранью моего хрустального мира, где переливались радужными пятнами черноты сами законы бытия. Крошечной отдачи сюда, в физическую реальность, мне хватило, чтобы даже мое тренированное тело чувствовало себя как после столкновения с каром. Но стены не поддались, их безупречный матовый блеск не перечеркнула ни единая трещина напряжения. 
 Тот, кто мне противостоял, не был в моем хрустальном мире новичком. Он правил им, как правят в собственном доме. Где каждый закоулок, каждый предмет, каждая пылинка – часть целого, принадлежащего одному хозяину. 
 Такой человек может править миром. Или не может? 
 Впервые в моей короткой жизни я испытал по-настоящему мистическое чувство. Не религиозное, мистическое. Нечто, о чем я до сих пор ни разу не задумывался, захлестнуло меня на миг, чтобы снова отступить. Я не боялся, я просто решал задачу. 
 В который раз ловя себя на мысли, что – не впервые. 
 Мне нужно вспомнить. 
 Что-то. 
 Не во мне. 
 Снаружи. 
 Мир, который я помнил, был далек от идеала. Там правили Корпорации, а те уголки власти, которые еще оставались свободными, занимали властные институты трансгосударственных союзов. Какое-то ничтожное место в этом мировом плавильном котле занимал и я. До того как попал сюда, я был кем-то другим, словно играл какую-то роль, носил маску, не замечая себя под ее шершавым папье-маше. 
 А теперь, тут, в темноте железной камеры, не чувствуя вокруг себя многоголосого пения мира, экранированный чужой волей, я продолжил стремительно раздваиваться. Даже вернувшись, моя память была для меня чем-то чужим. Меня связывало с ней отныне только одно. То неизвестное, что нужно этому неизвестному. 
 Это нужно и мне. 
 Итак, моя жизнь. Простая цепочка совпадений, приведшая меня сюда. 
 Детство. Счастливое детство, которого я совсем не помню. 
 Какие-то обрывки образов. 
 Солнце, косыми лучами сочащееся через запыленное стекло парника. 
 Залитая охрой заката стена дома, теплая, шершавая, пахнущая паутиной и зеленью. 
 Надвигающаяся лавина высоких каменных домов. 
 Низкий рокот тяжелых воздушных барж, увозящих прочь отвалы породы, оставшейся после закладки фундаментов. 
 Холодная тень, накрывшая наш дом. 
 Эта тень унесла отца, забросив нас с матерью в безликую коробку многоквартирника. Это я уже помнил лучше. Бездонные колодцы дворов, горбы пешеходных пандусов, пещеры туннелей, лабиринты подвалов. 
 В этом мире тоже было свое очарование – гирлянды, спирали, сверкающие пилоны ночных огней, возносящиеся на головокружительную высоту. Едва слышимый радостный смех в полумраке туманного утра. Протяжные гудки сигналов, эхом дробящиеся о стены рукотворных скал. 
 В этом мире было куда меньше романтики, но и я стал старше, в одночасье постигнув что-то невербализуемое, какой-то закон, не познанный мной в совершенстве и до сих пор. Если я теперешний некогда поселился в том ребенке, то это случилось тогда, в каменном лабиринте между новым домом и социалкой, в которую я попал. 
 Что должно было произойти с маленьким человеком, который в ответ на грубость внешнего мира не расплакался, не затаился в толпе подобных себе зверенышей, не стал членом стаи, а выбрал свой путь, невозможный, несуществующий в природе, который нужно было сперва выстроить, а уже потом по нему пройти. 
 Который раз посещает меня в этой железной камере ощущение, что все это было не со мной, и, точно так же, было не единожды. Будто я вспоминаю собственные воспоминания, и далее по бесконечной цепочке недобытия, псевдобыли, квазиреальности. Начало лежало за ее пределами. 
 Мне нужна зацепка. Ключевое звено, которое позволит распутать этот чудовищный клубок нагромождений. Дальше, дальше! 
 Я вцепился в горло собственному окружению, из последних сил следуя невесть откуда взявшемуся инстинкту – поставил себя против системы, против неискоренимых молодежных банд, против серости и бездушия учителей, против сладкого привкуса химической дряни у тебя в крови. Для меня словно обычные удовольствия этого мира были чем-то ненужным, костылем на пути в реальность, которую я предсказывал сам себе день за днем пота и крови тренировок, нужных мне невесть зачем и невесть для чего. 
 Те, другие, кто хотел «накачать мышцу», приобрести более высокое положение в банде или просто научиться давать сдачи, они скоро исчезали из поля зрения, на их место приходили другие. Я оставался. 
 Однако тайна моего предназначения не спешила раскрываться, мне понадобилось доказать самому себе, что я что-то могу. Надоело быть вещью в себе? Возможно. Я вспоминал ту давнюю историю моей попытки войти в систему, выполнить заказ, заработать денег и видел в том лишь вопрос без ответа – в этом моя судьба? Судьба обученного наемника в приграничном слое могучих людских потоков, что кружились внутри мутирующих корпоративных структур. Это была ошибочная версия, я понял это сразу, мне объяснил Мартин. 
 Да, у меня был талант, но он требовал выхода, которого не было. 
 И я вернулся, вернулся на эту скользкую тропу, снова захотел стать наемником. Моя мама, ее болезнь… сейчас я видел, что она была лишь поводом. Я некогда поверил Мартину. Но он сам нарушил наш уговор, вернувшись в «тему». Мне лишь нужно было уговорить его взять меня с собой. Юношеского азарта и ярости перед несправедливостью судьбы хватило, чтобы добиться своего. И вот – я здесь. У меня – чужое прошлое. У меня нет будущего. 
 Нет будущего, потому что нет ответа на вопрос, на который мне нужно ответить. Нужно, чтобы выйти отсюда, нужно, чтобы вернуть себе самого себя. 
 Что-то большее, чем болезнь матери, забросило меня сюда, в неизвестность. Непроницаемость этих стен, голос из-за них, тот памятный взгляд откуда-то сверху, и вопрос, на который нет ответа. 
 Я вспомнил все, что помнило мое тело. 
 Что я забыл? 
 Забыл, откуда у меня мой хрустальный мир. 
 Эхо былой боли рванулось по нервам, вновь погружая меня в океан расплавленного, живого страдания. Зеркальными брызгами эта невесомая жидкость заструилась внутри меня, напоминая… напоминая… 
 Это была не чужая память. 
 Это было со мной. 
 Там родился я теперешний, родился словно не впервые. 
 Что-то послужило причиной этому преждевременному, мучительному превращению. Что-то сработало спусковым крючком механизма, вышвырнувшего прочь из моего тела грубое железо имплантатов, позволило воссоединиться с моим хрустальным миром. Сейчас меня интересовала не цель, а лишь средство. Ключ к моему заточению был сокрыт где-то там, в закоулках моей памяти. 
 И я снова стал вспоминать. 
 Черные провалы колодцев, короткие перебежки из одной тени в другую. Я кого-то выслеживал. 
 Яркий маяк вдалеке не давал мне сбиться с пути. Я мог бы идти по нему с закрытыми глазами, он светил мне сквозь веки. 
 Внешний вид, образ, взгляд, цвет волос – все не важно. Человек то был или нет. Мужчина или женщина. Девушка. Почти девочка. 
 Кора. 
 Это имя вернулось ко мне последним. 
 Так звали золотой лучик в темноте и беспросветности. 
 Я шел за ней по пятам, неспособный остановиться, срываясь с цепей обыденности. Назовем это любовью. Любовь к тому, кто такой же, как ты, неожиданно отыскавшийся в промозглом сумраке мегаполиса. Неожиданное счастье неодиночества. 
 В железной клетке я оказался не сегодня. Я еще не познал колючую красоту моего хрустального мира, но был уже похоронен в этом душном и жестком гробу. 
 Я потерял Кору. 
 Остальное – лишь следствие. Некому было помочь, некому было посочувствовать, некому было дать совет, некому было успокоить. 
 Одиночество – причина, одиночество – следствие. 
 Мне нужна эта золотая струна, до призрачного звона натянувшаяся сквозь мой хрустальный мир. 
 В лицо мне пахнуло незнакомым жаром. Словно какая-то могучая сила принялась ворочаться в этой темной камере, не в силах больше сдерживать свою юную, злую мощь. 
 Со свистом ударили в потолок брызги развороченного металла. Словно гидравлический молот с размаху ударил по сварочным швам балок. Нет, не так. Проще. Легче. 
 Стало прохладнее, я даже почувствовал легкий ветерок, наполненный знакомой сыростью внешнего мира. 
 Это было как распахнутое окно. 
 Только видел я сквозь него не тени проносящихся в сизых небесах флайеров, не громоздкие туши башен. Я видел далекое сияние. Кора была здесь, со мной, в этом мире. 
 Она существует, а значит, вся остальная моя память – правда. 
 Ответ получен. Я могу идти. 
 Мой хрустальный мир разворачивался вокруг меня подобно призрачным крыльям, затемняющим полмира. 
 У меня есть цель. 
 У меня есть прошлое. 
 Значит, у меня будет и будущее. 
 Тот же, кто захочет задать мне вопросы, явится на встречу туда, куда я… попрошу его прийти. 
 Не оборачиваясь на скользнувший по мне тяжелый взгляд, я шагнул за пределы своей камеры. 
 Я и так слишком здесь задержался. 
 Почему-то я в тот миг не заметил, как за мной скользнула моя тень. Последнее имя, которое я должен был вспомнить. Лилия. 
 
 Улисс чувствовал, как в его груди разгорается ярость. 
 Этот разговор с самого начала был его большой ошибкой. Сейчас хладнокровие – его главное оружие, такие же встречи добавляют не слишком много ясности, зато привносят личный момент в отношения, которые должны, обязаны быть его лишены. Когда на кону стоит судьба Корпорации, важна предельная осторожность и хладнокровие. И горячечный ком в его груди сейчас был самой большой помехой, какая могла возникнуть на его пути. 
 – Но, надеюсь, политическая ситуация в Штатах не влияет на бизнес? 
 – Да нет, Корпорации соблюдают соглашение, пока все не прояснится, это дело федералов, разбираться между собой. После этих выборов еще два штата из демаркационного пояса, по сути, перешли к северянам, этим немедленно воспользовались латиноамериканцы и в который раз перекрыли границы. 
 Захария в точности воспроизводил привычно-вальяжные интонации американца, приехавшего в Европу с желанием всем рассказать о том, как у них там плохо, но при этом дать понять, что это малая цена за торжество демократии, чего вам, евросоюзовцам, не понять. Корпорации были трансконтинентальными образованиями, но жизнь и правила игры на разных берегах Атлантики оставались такими же разными, как и сто лет назад. 
 Захария был подтянут, загорел, только глаза его в пику вяловатой Европе бегали по сторонам дрожащими остриями булавок. Американец всегда начеку. Американец не даст себя застигнуть врасплох. Американец всегда бдителен и всегда наготове. Будь то школьник или представитель высшей бизнес-элиты. 
 На Захарии были надеты традиционные ужасные джинсы и холщовая рубаха навыпуск. В пальцах зажата пластиковая торпеда ингалятора. 
 Захария был Соратником, как и Улисс. Но внешне между ними было не больше общего, чем между плантатором с Амазонки и китайским экскаваторщиком в промерзших насквозь сибирских котлованах. И разговор этот не имел ничего общего с реальной целью их встречи. 
 – Но наше руководство должно беспокоить совсем другое. Не так ли? 
 Захария кивнул. Вернее, кивнул менеджер высшего звена «Джи-И» Андреас Вайсрой. Тот нагловатый тип с бегающими глазками. 
 – Демократы снова начали бузить, проводят несанкционированные митинги по всему северу, жалуются на дискриминацию, а вы же знаете, Квебеку это в первую очередь на руку, теракт за терактом, федералы не успевают обезвреживать смертников, когда идет волна – сами понимаете. Хорошо что африканские и арабские группировки пошли на соглашение… правда, есть еще индусы, латиносы и китайцы… в общем, все как обычно. 
 – Я слышал, в договоренности с арабами есть хорошая доля вашего участия, Андреас. 
 Захария довольно распахнул рот в классической американской улыбке. Отличное самообладание. Улисс бы сейчас так не смог. Его едва хватало поддерживать эту никчемную ширму для настоящей беседы, которая шла между ними уже несколько часов, с тех пор, как приземлился лайнер. Их случайная встреча была слишком хорошим поводом, чтобы откладывать этот разговор на потом. Но самое главное Улисс оставил для личного общения. 
 Вот так, лицом к лицу, Соратники сходились очень и очень редко. Пространство вокруг едва заметно дрожало и плыло под взглядами двух избранных. Эта ярость передавалась реальности, едва не овеществляясь. Нужно было спешить. 
 Проект «Сайриус» входит в финальную стадию, и у меня, признаюсь, сложилось такое впечатление, будто об этом знаем не мы одни. 
 Захария внешне никак не придал особого значения этому вопросу, только натянутой струной запел его тяжелый взгляд сквозь недра тонкой изнанки мира. Он понял истинную причину личной встречи. 
 Я не пытался проводить анализ, однако количество мелких стычек между Корпорациями в последнее время действительно возросло. Может служить этому причиной повышенное давление Соратников на ключевые звенья Корпораций? 
 Улисс уже думал об этом. Раз за разом прокручивая полученные по всему миру данные, он пытался строить какую-то модель. И ничего не получалось. 
 Не складывается, Захария. Операция вошла в финальную стадию уже после инцидента с Соратником Урбаном. 
 Улисс ненавидел называть так Армаля, хотя даже его собственное имя всплыло только сейчас, случайно. Вопреки всему. 
 Мы знаем, что вы с Соратником Урбаном были дружны, однако его смерть не повод делать поспешные выводы, и до того были случаи гибели… 
 Нет, он должен объяснить. Донести свою информацию. 
 Он был первым сигналом, но потом были другие – караван с грузом, едва не задержанный над Альпами, потом неожиданные беспорядки на химических терминалах Каира. Тут дело не в увеличении количества инцидентов и столкновений. Идет какая-то сложная игра, и я не понимаю, кем она ведется. 
 Захария продолжал захватывающий рассказ о каких-то американских подковерных играх, а сам думал, думал, думал. Не дождавшись ответа, Улисс продолжил. 
 Слишком точны удары. Они словно наносятся вслепую, туда, где нет возможности для аналитики, где мы не даем Корпорациям ни единого повода бить так жестко и так решительно. Что-то выдает наши планы. Что-то или кто-то. 
 Захария задал свой вопрос словно через силу. Вопрос был вынужденный, но в такой ситуации – дурацкий. 
 Что говорит Ромул? 
 Ромул молчит. Я не сомневаюсь, что, если ситуация действительно начнет выходить из-под контроля, он вернется с Площадки. Но сейчас он молчит, и нам нужно сделать все, чтобы операция не задерживалась ни на день. 
 Слова-слова, это все тоже были слова. Но следующий уровень этих слов должен быть теперь понятен Соратнику. Улисс пойдет до конца в своем расследовании. Сам раскопает и сам решит. 
 Какой у тебя план, кого ты подозреваешь? 
 Если бы так… Улисс был перед собой полностью откровенен. Плана у него не было. Была надежда на решающую встречу, которая изменит статус-кво. 
 Урбана убил один из нас. 
 Это невозможно. Любое перемещение Соратника… 
 Не Соратник. Одиночка, способный убить Соратника. Гибель Урбана была первым доказанным убийством избранного. До сих пор это казалось невозможным. И даже Ромул согласен, что надо искать чужака. 
 Улисс был готов подозревать любого, в том числе самого Ромула, в чем угодно. Когда творились такие дела… Но одно он знал наверняка. Соратник не может пойти против Корпорации, Соратник не может пойти против Соратника. Он знает цену своего дара, и он знает цену провала проекта «Сайриус». 
 Мир вокруг снова застыл на грани саморазрушения, затрещал по швам, отчетливо поплыл под яростными ударами сердца Улисса. Спокойно. Гнев, похоже, остался последним чувством существа, бывшего когда-то человеком… гнев и любовь. Мелькнуло перед глазами лицо Коры. Отлегло. 
 Он умеет экранироваться. При этом у него достаточно развит контроль над миром, чтобы ударить и победить. И он чувствует нас, потому что мы не чувствуем необходимости прятаться от подобных себе. Он следит за нами, теперь уже точно зная, что мы такое. 
 Наверняка он пытается сигналами другим Корпорациям отвлечь нас от себя, отсидеться… Ромул наверняка ждет хоть единственной возможности… 
 Я почувствую его сразу. На нем предсмертный знак Урбана. Такой след не сотрешь. Я не уверен, что на такое способен даже сам Ромул. Стоит ему только раскрыться – я буду там. И, похоже, он это знает. 
 На месте этого одиночки я бы стал торговаться, шантажировать нас, но никак не сливать просто так информацию всему миру. 
 Улисс не стал спорить. Он сам сейчас чувствовал себя таким одиночкой. И готов был уже на все что угодно. Впрочем, хладнокровие, выдержка, терпение. Ловушка уже готова сомкнуть свою хватку поперек туловища осторожной городской крысы. 
 Идет игра, круги расходятся по миру. Кто-то из Соратников ведет свое расследование, кто-то не слишком осторожно предпринимает контрмеры против действий противника, кто-то выжидает… Ромул скорее всего тоже что-то держит про запас. Слишком много неизвестных. Все напряжены, Корпорации стоят на ушах, аналитический отдел не спит ночами. 
 Что ты решил? 
 Я? Я найду этого чужака. 
 У них было еще полчаса, продолжалась какая-то необязательная беседа, Улисс откинулся в кресле и принялся поглощать заказанные пункты меню, не разглядывая особо ингредиенты. Слабость каждого Соратника в том, что их физические тела отнюдь не разделяют мощь собственного тайного имаго. Им нужно есть, им нужно спать, им нужно отправлять прочие физические потребности, и часто этими потребностями приходится пренебрегать, потому что Соратник нужен Корпорации круглые сутки. Медицина же – не всесильна, иногда полезно урвать момент и просто по-человечески поесть. 
 – Андреас. Передавайте привет нашим заокеанским коллегам! 
 – Непременно, мы же с вами делаем одно общее дело, на благо «Джи-И»! 
 Обнялись, расцеловались. Два босса отужинали вместе. Поулыбались друг другу в меру фальшиво и разъехались по своим делам. 
 Выходя, Улисс заметил излишне внимательный взгляд метрдотеля. Что-то он заметил. Что-то ему показалось странным в двух этих людях. 
 Улисс чертыхнулся и повернул к главному выходу, где и стоял молодец в ливрее. Дьявол, эти личины должны оставаться безупречны! 
 Ненависть снова скрутила Улисса. Ненависть к своей каждодневной работе. Она была и такой. 
 Нет. Она всегда и оставалась – вот такой. 
 Распахнуть тонкую кисею внутреннего мира ему навстречу, пронизать его насквозь, каждую клетку его организма. Соратник может подчинять себе пространство, но тонкие манипуляции даются непросто. Нужно сосредоточение. Сейчас было не до него, как было не до излишней подозрительности этого парня. Существуют сотни способов убить человека незаметно, без следов и ненужных расследований. Можно убить на расстоянии и с отсрочкой смерти на известное время. Да, Соратник – идеальная машина для убийства, но использовать Соратника в таких целях… Убить можно и лазерным скальпелем. Чтобы кого-то им спасти, нужно куда больше умения. Какую чушь он несет… 
 Все просто, у парня слабое сердце. Сквозь толщу его плоти Улисс видел узлы мертвеющих мышечных тканей. Плохое насыщение кислородом, клеточная структура вырождается. Ему не протянуть и двух лет с таким сердцем. Нет. Ему не протянуть уже и двух часов. 
 Ощущение пришло немедленно. Эта боль за грудиной была его болью. Невозможно управлять материей, не став ею, невозможно не сделать ее частью себя. Каждое его движение – как кромсать себя на части. Улиссу не привыкать. 
 Метрдотель охнул и посерел лицом. Ничего, сейчас отпустит, это только первый сигнал. Потом будут еще. У тебя вдруг кончатся все мысли разом, ты будешь думать только об этом тяжком холоде за грудиной. Тебе не придет в голову рассказывать о двух подозрительных людях. А завтра ты умрешь. 
 Улисс уже шел дальше, к залитым светом лифтам для самых-самых. Здесь не было камер слежения. Разве что специально ради него установили. Мир еще не сжался до привычных размеров, потому специально проверять постороннее внимание не пришлось. Все было спокойно и буднично, деловито сновали люди на проносящихся мимо уровнях. Кто-то из них, возможно, сам того не подозревая, работает на Корпорацию. А кто-то думает, что работает на конкурентов, а кто-то действительно знает. Под броней гипноблока, под грузом многолетней подготовки. Самого Улисса никто и никогда не учил. Соратник – машина. От самого рождения. Все это уже было. 
 И это заставляет забываться. 
 Улисс насторожился. 
 Пока он разбирался с собственной настороженностью, что-то вокруг изменилось. 
 Откуда этот звук? 
 Захария, что происходит? 
 Я чувствую толпу. Тремя платформами ниже, на уровне верхних технических этажей. 
 И нижних жилых. Корпорации не имели возможности перепланировать застройку смешанных секторов мегаполиса, впрочем, у них не хватало ресурсов и на свои внутренние территории, потому повсеместно производственные мощности соседствовали с жилыми многоквартирниками, а те, в свою очередь, с коммерческими башнями ранней застройки. Бунт всегда был рядом в этом людском муравейнике. И бунт этот был страшнее вроде бы придушенных в перенаселенной Европе террористов. Для бунта не нужно взрывчатки, не нужно оружия, которое не пронесешь через расставленные повсюду анализаторы и тотальный контроль. Бунт – он висел в этом густом воздухе, напоенном смогом и человеческим смрадом. И потому бунты усмиряли максимально жестоко, не считаясь с потерями и не считая расходов. 
 В прошлые крупные волнения были целенаправленными подрывами снесены три башни с забаррикадировавшимися там людьми. Корпорации договорились, муниципалитет кивнул, место расчищено. Теперь там один из самых чистых и благоустроенных районов этого сектора. 
 Улисс в голос выругался, не обращая внимания на косые взгляды. Лифт остановился, выпуская его в холл. 
 Захария, отмена траектории ухода, нужно попытаться это прекратить. 
 Тот не ответил, но направление движения сменил. Захария – не боевик, подобно Улиссу, а ученый-аналитик. Ничего. Пригодится и он. 
 Теперь нужно избавиться от этой личины. Вот что ему сейчас нужно – безликая истинная внешность Соратника. 
 Лифт уже замедлял движение, приближаясь к эпицентру события, Улисс уже слышал рев толпы и сирены сигналов. Времени мало. Мгновенный импульс – отвернуться, забыть, перестать видеть – его ярости хватило, чтобы накрыть зонтиком кромешной слепоты все следящие системы в радиусе пятисот метров. Если постараться, можно осилить и больше, но тонкий контроль отнимает слишком много внимания, нужно оставить силы на осмысление ситуации, на активные действия. Чуть позже «зонтик» можно будет погасить, а связать творящееся вокруг с ним, мистером Никто, и тем более с его личиной уже никто не сможет. 
 А пока клочья пластического грима сырой клейкой стружкой летели под ноги, на лету рассыхаясь в пыль. Без тепла человеческого тела вещество коагулирует за полторы минуты. Если их лаборатории что и заподозрят, то и тогда максимум, что они получат, – марку мыла, которым пользовался Улисс. 
 Из полупрозрачного зеркала на него смотрело тонкогубое безволосое существо с болезненным румянцем на впалых щеках. Если вглядеться, в нем можно узнать Майкла Кнехта. Если очень хорошо вглядеться. Заглянуть на самое дно этих бесцветных глаз. 
 Там клокотала ярость. 
 Хорошо, начали. 
 Широкий холл одной своей стороной выходил на широкий застекленный балкон, оставшийся здесь невесть с каких времен. Теперь на такой высоте смог висел двести дней в году, а солнце заглядывало едва на неделю. Хорошо. Стекло позволяло куда лучше разобраться в том, что творится снаружи, нежели толстые бетонные стены. Двух взглядов хватило, чтобы оценить тяжесть ситуации. 
 Людской поток приближался с юга и юго-востока, пешеходные пандусы были там и сям впопыхах перегорожены рогатками, досмотровые пункты по инструкции перекрыты, бегали какие-то охранники из местных, на бегу пытаясь докричаться до начальства, в воздухе стрекотали три полицейских винтолета, из мегафонов доносились нарочито спокойные увещевания, которые, впрочем, никто не замечал. 
 Людской поток, зажатый неумными охранниками в узких проходах, уже начал выплескиваться через край. Раздались крики, первые человеческие фигурки покатились через заграждения на покрытие транспортной магистрали. Почему никто не перенаправил движение? 
 Улисс, я займусь транспортом, держи толпу. 
 Хорошо. Если эти беспорядки приведут к коллапсу транспортной системы, последствия будут непредсказуемыми. 
 Когда в Пекине шесть лет назад случился печально известный Поход Ста Тысяч, тридцатимиллионный мегаполис на полгода застыл в неподвижности. Сколько сотен тысяч просто погибло от голода и неоказанной медицинской помощи, не известно до сих пор, «Тойота» и «Сейко» договорились информацию не разглашать. 
 В этом секторе европейского мегаполиса живет сто миллионов. Ненависть в душе Улисса просто перехлестывала через край. Кого он так ненавидит… всю эту жизнь. Беспросветное существование, в котором все силы таких, как он, уходят лишь на то, чтобы не стало еще хуже. 
 Нужно взять под контроль толпу. Иначе все закончится трагедией. 
 Улисс ринулся вниз по служебным лестницам, на ходу ориентируясь в системе переходов этой части здания. Если не произойдет ничего непредвиденного, он успеет перехватить их на подходе, прежде чем толпа раздавит первых людей о бетонные опоры. Тяжело, но возможно. Главное, чтобы не случилось каких неожиданностей… 
 Ч-черт! 
 Улисс, они уже здесь, держись. Как только смогу, я подключусь… с транспортом тут у вас просто жуткое что-то. 
 Улисс и сам заметил. 
 Три сдвоенные оранжевые змеи выползали из-за туши соседней башни. Щиты, шоковые ружья, газовые гранаты. 
 Эфир, где эфир! Вот он. 
 Поспешный речитатив команд… рассредоточиться, задержать… 
 Какой идиот прислал этих дуболомов? «Оранжевые» научены «усмирять толпу, не считаясь с жертвами», но здесь, в узком месте, мало того, что жертв будет много, очень много, так в результате этих же амбалов обезумевшая от газа и ужаса толпа снесет не глядя, а потом понесется дальше, уничтожая все на своем пути! 
 Заговорил в небесах еще один громкоговоритель, на этот раз голос был резким, приказным. Прибыло неведомое начальство? Да что ж такое… 
 Проносясь сквозь арку портала, Улисс уже не церемонился, столпившиеся в проходе перепуганные охранники из числа бесполезных «потрошителей сумочек» разлетались в стороны, как кегли. Улисса не волновало сейчас, уцелеют ли их кости при столкновении со стенами. 
 Вот она, площадь. Остановиться поблизости от приемных рамок сканеров, сосредоточиться. Так, задача усложнилась. Сначала нужно перехватить «оранжевых» с их костоломной техникой. 
 Отвратительная ситуация. Азы управления массой – нужно внушить им модель поведения, которая сейчас в твоих интересах. Ни одного человека нельзя заставить делать то, чему он подсознательно противится. Если он видит в тебе врага – стань ему другом, и он сам откажется на тебя нападать, но если толпа сорвется… ей уже ничего, кроме ярости и страха, не внушишь. А эти карабинеры… апеллировать к их совести, человеколюбию, разуму, логике – невозможно. Они понимают только приказ и реагируют на агрессию толпы ответной агрессией. Сейчас полетят первые гранаты… 
 Улисс с удивлением увидел, что остался на площадке один. «Зонтик» действовал, отталкивая от него людей, отворачивая лица, закрывая глаза, затыкая уши. Тем лучше. 
 Он повалился на колени, распахивая ладони навстречу мглистым небесам. Теперь самое время уповать даже на помощь этого дурацкого жеста обращения вовне. Улисс запрокинул лицо и сжал волю в кулак. Еще сильнее, еще! 
 Внутри него будто вспыхнуло второе солнце. Ситуацию нужно срочно брать под контроль. 
 Сначала «оранжевые». Грубая сила, подчиняющаяся приказам. Им нужен другой приказ, соответствующий планам Улисса. Лучший выход – воспользоваться старым проверенным средством – обратиться к глубинному, архаичному архетипу, вытащить из подсознания, пробудить тени истории. 
 Серые громады башен стремительно покрывались коростой отложений. Взметнулись в воздух серые тени вороньих стай. Вспыхнуло и тут же погасло укрытое черными дымами пожарища юное солнце. У основания далеких, вздымающихся под самые небеса скал зачернел сосновый бор, мрачный и неживой отсюда, от стен осажденного сруба лесной крепости. 
 Улисс спиной почувствовал мощь вековых стволов, из которых был выстроен могучий частокол внешней стены, по бокам на десятки метров ушли в каменистую почву рвы, заполненные сумрачной живностью вечной тени. 
 Крепость была неприступна. Однако на ее стены гудящей толпой двигалось… не воинство, нет, разношерстная толпа оборванцев, единственным оружием которых была одна лишь ненависть. Их было много, очень много. Пустись они на приступ, половина из них поляжет. Но вторая половина по трупам дойдет до вершин заостренных бревен огороди. И тогда защитники крепости захлебнутся собственной кровью. 
 Улисс видел, как дрогнули спины «оранжевых». Тяжелые затылки заколыхались, пытаясь вытрясти из ушей этот странный звон. Речитатив скороговорки, лившийся им в уши по каналам связи, противоречил тому, что они чувствовали. 
 Сражаться за стенами было еще большим самоубийством, однако владетель повелел своей дружине попытаться образумить невесть откуда взявшихся дикарей, неведомой силой вышвырнутых с родных мест в эти сумрачные леса. Чужие, страшные. У них не было выбора, это читалось по немытым перекошенным от ярости пополам с ужасом лицам. 
 Дружинники готовились выполнить приказ, а сами все поглядывали за спины, не взовьется ли над родными стенами белый дымок – сигнал к отступлению. 
 Улисс с удовольствием увидел обернувшиеся щитки бронемасок. Теперь пора вступать ему самому. То, что заменяло ему сердце, сухо хрустнуло и пропустило такт. Это всегда – как в первый раз. 
 Дыма не было, но из черной копоти запаленных неприятельскими стрелами пожаров, которые не успевали тушить, показалась вдруг сухая высокая фигура человека без волос на голове – даже ресницы и брови на странном голом лице будто выжгло неведомым пламенем, не оставив от этой ожившей куклы ничего человеческого. Волхв шел, чуть подволакивая правую ногу, его серый дорожный плащ сухо шевелился за спиной, подобно крыльям повисшей под сводами пещеры гигантской летучей мыши. Его глаза горели. 
 Не можно воевать с потерявшим кров народцем, други. Ратный сей подвиг запятнает выживших и покроет позором павших. Не дать беженцу пройти по своей земле решил наш владетель. Он уже раскаивается в сем неразумии. Самоубийство, а не избавление ждет нас от этой сечи. 
 Дружинники слушали, с сомнением хмыкая и не спеша опускать натянутые луки. 
 Не дать ей свершиться – вот решение, достойное и ведущее к доброму миру от дурной войны. Возвращайтесь за стены, дружинники, теперь время говорить-волхововать. Не можно простому смертному слушать эти песни. Возвертайтесь. 
 Что это, неужто белым дымком потянуло поперек черной гари? 
 Дружинники, ухмыляясь друг другу, боком-боком, обходя фигуру волхва, потянулись в стороны, к подъемным мосткам на месте сброшенных в ров переездов. 
 Улисс шумно выдохнул. Столько человек одновременно должны были удерживать в голове эту иллюзию… А ведь их не отпустишь, нужно дать им уйти достаточно далеко, чтобы они не успели вернуться, раньше чем он совладает с толпой. 
 Толпа… справиться со всей этой людской массой поодиночке стоило бы усилий, сравнимых с управлением всеми агрегатами «Сайриуса» сразу. Такое не по силам даже Ромулу. Но толпа – во многом это один многорукий, многоногий и многоголосый зверь. Существо пещерное, дикое, слепое в своем гневе. Знающее только одну цель – сокрушить любую преграду на своем пути, несмотря на фонтаны крови из рвущихся артерий, несмотря на потери в своих рядах. Яростная толпа. В муравейнике мегаполиса она была страшнее любого катаклизма. 
 Но с ней еще можно было справиться. 
 Захария, что с транспортом? 
 Ближайшие туннели отгорожены, движение пущено в обход, система пока держится, я постепенно рассасываю путепроводы в сторону окраин сектора… 
 Держи меня в курсе, если что, я веду туда людей, надо не дать им упереться в башню, иначе все полетит к чертям. 
 Понял. Держись. 
 Новая легенда, легенда внутри легенды, двойной морок с правдивой подоплекой. Улисс распахнул свой колючий, ненавистный, вечный, неуничтожимый мир еще на три сотни метров, накрывая им толпу. Слитое хрипящее дыхание, первые растертые по бетону кровавые брызги. Еще минуту, и их станет больше, куда больше. 
 Грохнуло и стихло. 
 Племя бежало от огня, спасая на руках плачущих детей, вынося с собой остатки нажитого скарба. В числе спасшихся больше всего оказалось молодых мужчин, не обремененных семьями, в головах которых крутились не мысли о том, как уйти с дороги большого огня, а уже планы мщения – отыскать того, кто запалил этот вселенский костер. Это кто-то из каменных людей, точно. Вернуться, отомстить, повергнуть их прах к ногам идолищ-кумиров. Мыслей о том, что огонь тот и есть дело нечистых божковых рук, у них не было. Мыслей о том, что спасение так же далеко, как и прежде, они не держали. 
 И только бабий плач пополам с детским писком напоминал тем, у кого еще не начал мутиться от лютого страха разум – позади враг, но впереди враг может быть еще страшней. 
 Прозрение пришло не сразу. Вот замерли и попятились тяжко дышащие от долгого бега легконогие охотники во главе толпы, на них налетели, стали теснить, распахивая глаза новому ужасу. 
 Божки прокляли их племя. Позади ревел огонь, впереди вдруг распахнулась из сырого тумана бездонная пропасть. Еще недавно тут было бескрайнее поле до самых голубых небес, а теперь зияло лишь черное ничто. 
 Толпа загудела, заголосила, заплакала с удвоенной силой. Задние напирали, не понимая задержки, кричали что-то, косились на уже такие ясные и такие страшные дымные полосы поперек сосновых стволов. 
 Молчание. 
 Слово раздалось, как вселенский удар плетью вдоль по небу. Рассекая мир надвое – до и после. Слово принадлежало высокой фигуре в истрепанных шкурах, что стояла у самого обрыва, спиной к нему, лицом – к людям. 
 Куда вы собрались, соплеменники? Бежать бездумно наущен дикий зверь, а не почитающий себя властителем над собственными судьбами. 
 Толпа охнула и сделала еще шаг вперед. 
 Ужели спасением от смерти смертию видите вы свой путь? Пагубно ваше стремление просто бежать туда, куда менее страшно смотреть. Остановитесь, люди! Оглянитесь назад! 
 Снова вздох, на этот раз куда спокойнее, задние перестали напирать, передние обернулись. 
 Вы видите пламень, но пламень можно погасить, от пламени можно спрятаться, пламя можно обмануть. Зело ли вам сил обмануть, обойти или спрятаться от этой пропасти, что разверзлась за моей спиной? 
 Им показалось, или это в самом деле сменил направление ветер, ослабел запах гари, полетели в другую сторону тучи искр. Так ли был страшен тот пожар, от которого они спасались, проклиная все на свете, готовясь снести любую преграду на своем пути? 
 Улисс, если ты планируешь уводить людей, делай это сейчас, я смогу удерживать контроль над транспортом еще минут пятнадцать, не больше. 
 Уже. Держи, сколько сможешь. 
 Улисс что-то говорил, говорил, говорил… его неслышимые слова простреленным флагом на слабом ветру мотались над толпой, тонкими касаниями проникая в коллективное сознание этого большого зверя. Что они себе представляют? Спуск по отвесной горной тропинке к подножию каньона, поспешное сооружение просеки на пути ослабевшего огня, отступление от вражеской армии в глубь родных лесов. Или, может, они вдруг чувствуют, как тает ярость и возникает в гудящей голове осознание – есть другие средства, которые изменят все к лучшему, дело только их найти, эти средства. 
 Улисс устало глядел на цепочки людей, растекающиеся по узким лестницам, пандусам, переходам прочь от огромного столпотворения. Сколько он сегодня породил новых фанатиков, сколько новых террористов, сколько себялюбивых выдвиженцев из низов, самых лютых и безапелляционных из числа правящей верхушки Корпораций. 
 Одно Улисс знал точно: Корпорации без названия, единственной надежде человечества никто из них служить не пойдет. Потому что спустя какое-то крошечное время Корпорации не станет. Как не станет и Ромула, и его Соратников. 
 Как только завершится проект «Сайриус». 
 Сюда движется все, что может двигаться у союзовцев и местных Корпораций. Улисс, немедленно уходи, теперь они справятся сами, толпа почти разошлась. 
 Да, он все понимал. Но продолжал стоять на сыром ветру посреди мегаполиса. 
 Сигнал. 
 Он пропустил его появление. 
 Зверь попал в капкан, рыба схватила наживку, человек угодил в ловушку. 
 Сигнал означал, что тот, кого он так долго искал, найден. Согласен на его условия. И ищет встречи. 
 Теперь Улисс все узнает. И тогда Ромул будет вынужден с ним встретиться. 
 Между ними двумя за последние годы возникло слишком много вопросов. Смерть Армаля требовала завершения этой истории. До того, как улетит «Сайриус». До того, как все кончится. 
 Час настал. 
 Улисс позволил себе человеческую эмоцию – губы послушно растянулись в широкой улыбке, похожей на оскал. 
 
 Кажется, пальцы за что-то зацепились. 
 Замереть на пару секунд, выровнять дыхание, попытаться подтянуться, вывернуть другую руку в локте, боком протиснуть в узкую щель, ухватиться. 
 Там, в глубине, на грани безумного отчаяния остались былые страхи Миджера. Теперь в его голове монотонным набатом билась грубая и прямолинейная программа – жажда действия, выматывающего, но расчетливо-холодного. Миджер не думал о сорванных в кровь ногтях, о почерневших ободранных об измятый экзоскелет коленях. Даже никак не оставляющая его тупая ноющая боль в боку была просто одним из множества неизвестных в виртуозном решении уравнения его жизни. 
 Там, в глубине, он сорвался. Он визжал сквозь вонючий кляп респиратора, он кашлял слезами от жалости к самому себе, он тратил драгоценное время. Вместо того чтобы экономно расходовать остаток сил на извлечение проклятого застрявшего манипулятора, он бился в конвульсиях, все больше загоняя себя в черноту, откуда нет возврата, нет спасения. Он почти провалил это задание. 
 Однако что-то помогло ему остановиться, заглянуть на самое дно пропасти, но не упасть вниз. Что-то почти неощутимое. Как долг. Как честь. Как воля к жизни. Как жажда победы. 
 Те машины, что прорубались к нему вслепую, уже открыто громыхая железом, используя свой последний шанс, они подсказали Миджеру путь наверх. Переступить через себя, через свои страхи, через свою слабую безвольную человечность. Стать таким, как они. Стать таким, как они – втройне. И победить. Несмотря ни на что. 
 Манипулятор поддался с рассерженным металлическим скрежетом. Идущий откуда-то снизу поток въедливой каменной пыли не давал видеть, сенсоры не функционировали, приходилось продолжать ворочаться в вязком крошеве вслепую, выбирая раз за разом выскальзывающие из перчаток металлические сочленения. Но теперь Миджер не психовал, не дергал в исступлении стонущие, но никак не поддающиеся крепления манипулятора, он снова и снова собирался в комок, упирался в очередной выступ, протаскивал себя еще на полметра и повторял все сначала. 
 Какая-то полузабытая мелодия пробудилась в Миджере, тихо наигрывая свое там-та-тара-там-тадам по ту сторону мыслей… мыслей? Да, мыслей. Он вдруг стал машиной, одной из этих, враждебных, смертельно опасных, бегущих навстречу огню до конца, не нуждающихся в отчаянии и самоутверждении. Но он оставался машиной мыслящей, чувствующей, помнящей. Свои яростные крики там, внизу, свое постыдное бегство там, наверху. Навстречу опасности тоже можно бежать от ужаса, поселившегося в голове. И в этом ни на йоту не больше смелости, чем в бегстве в противоположном направлении. 
 Миджер осознавал это со всей возможной ясностью. Вязкие мысли плыли по волнам мелодии среди кромешной окружающей черноты. 
 Тело работало, Миджер думал. 
 Вряд ли впоследствии он сможет воспроизвести тот вычурный и невообразимый путь, которым прокладывало себе дорогу к свободе его сознание. Не совсем его, того, внутреннего существа, что сидит в каждом человеке, прикрываясь шелухой планов, воспоминаний, жалоб, страхов и прочих эмоций. Поверить в свое истинное «я» очень трудно, еще труднее к нему искренне прислушаться. Потом – ты все равно забудешь, но забудешь верхней, эмоциональной своей частью, тайное «я» будет помнить этот сладостный миг осознания. 
 Миджеру светили с неба звезды, он держал их в ладонях, он был подобен юному богу, который только выбрался из окровавленных чресел своего родителя, только оглянулся один-единственный раз через плечо и уже забылся в радости тяжкого труда – постижении того, что досталось ему в наследство. Целая вселенная, которая может стать его опорой или его проклятием. 
 Юным богам негоже бояться смерти, они не ведают о тесной и сумрачной юдоли за черной рекой. Им еще предстоит это удивительное открытие, но не теперь. 
 Да, у юных богов есть свои лютые страхи, но как мелочны и глупы они на фоне этих звезд. 
 Очередной, бессчетный раз скрипнула по камням изодранная перчатка, очередной, бессчетный раз гулко бухнуло сердце, вспыхнули болью суставы, хрустнули связки, застонали мышцы. 
 Рука провалилась в пустоту, за которой оказалось разлито море солнечного света. 
 Миджер мгновенно ослеп, пытаясь хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь смутную тень разглядеть в этом бесконечном океане злых радуг. Глаза залили слезы, которые нельзя было утереть – мутное пропыленное забрало шлема все еще окружал плотный кисель пылевой взвеси, этим нельзя дышать, потому нужно терпеть. 
 Постепенно зрение приспосабливалось, свет на самом деле был лишь далеким сполохом, до его источника, по колыханию легких теней Миджер сумел прикинуть – было около двух метров все той же узкой трещины в осевшей породе. Нужно протискиваться, превозмогая собственные иссякающие силы, нужно добраться до свободы. 
 Никакой эйфории, опьянения светом, Миджер не чувствовал. В голове было холодно и гулко. Минимальные резервы, оставшиеся на долю его сознания, расходовались только на забытую мелодию и на построение плана действий. Движение влево, упереться, изогнуться, закрепиться крестцом в этот уступ, не дать потечь под ладонью сухому крошеву щебенки, протолкнуть в щель сложенный втрое манипулятор, потом подтянуть второй, уложить у ног двойным кольцом. Теперь ногами – вперед-вверх, отжаться на руках, ужом проскользнуть к свету. 
 Ему показалось, или передвигаться стало легче? 
 Некогда размышлять, все равно ничего не видно. Обшарить резкими скупыми движениями новое пространство, да, так и есть, уклон почти исчез, если бы не теснота, Миджер бы давно заметил. 
 Вязкий, утробный гул внизу не прекращался ни на секунду, но Миджер уже чувствовал – машинам не пробиться к нему раньше, чем он выберется на поверхность. А если его там уже поджидают? 
 Мысль была скучной, невыразимо скучной. И одинокой. 
 Он выбрался. 
 Щель слишком мала для их ближних сканеров. Эхо-импульсы же выдадут их базу, потому – щель выходит где-то в стороне от основных гротов, вероятность обнаружения при их экипировке и численности… один к двум. Отличные шансы. 
 Глаза успели в достаточной степени привыкнуть к свету, чтобы разбирать дорогу по узкому карнизу. Колени колотило крупной дрожью в перенапряженных мышцах, позвоночник звенел раскаленной струной боли, кожа на лбу стремительно покрывалась коростой от пыли из-под приподнятого забрала. 
 Правая бровь стремительно распухала – все-таки успел приложиться к каменному выступу, первые бурые капли упали изнутри на бронеколпак, стекая вниз толстой ленивой гусеницей. Тук. Тук. Кровь была замешана на поте и всепроникающей каменной взвеси. В этой бурой гуще было еще полно жизни, Миджер, ты обманываешь себя, говоря, что сил больше нет и путь твой закончен. 
 Напевая себе под нос забытую мелодию, там-та-тара-там-тадам, он придирчиво осмотрел склон. Недостаточно устойчив, еще маяк поведет, чего доброго. Нужна нормальная скала. 
 Вокруг было тихо и солнечно. Невероятно тихо и солнечно. Здесь не было уже слышно гула машин, пытающихся преодолеть завал, здесь не было даже тех деловитых штурмовиков и разведчиков – враг не спешил засылать к Миджеру своих убийц. Тем хуже для них. 
 Жаль, хронометр гермокостюма погас вместе с остальной начинкой. Приходилось довольствоваться внутренним чувством времени, что оставлял подыхающий вместе с ним нейроконтур. Не слишком все эти ухищрения против воли матери-природы ему и помогли. Миджер из последних сил стянул с себя шлем и боком повалился на траву. Все еще тишина, ни свиста, ни рева, ни мелькания ветвей. Как будто не лежат под этими деревьями остывшие трупы. Как будто это утро наступило само по себе, а не после окончания той ночи. 
 Так. До предельного времени осталось не более получаса. Недаром так торопятся земляные машины. Они движутся не вверх, они копают вглубь и в стороны, прочь от эпицентра. Уже скоро по туннелям понесутся черные болиды «зародышей». Никому ты не нужен, Миджер, никому ты уже не сможешь помешать. 
 Освободиться от пропитанной кровью перчатки оказалось непросто – изрезанные ладони припекло к расколотым пластинам бесполезного экзоскелета. 
 В разводах засохшей крови белели сухожилия. Повезло, еще чуть-чуть, и Миджер не смог бы двигать пальцами – там, в трещине, это было равно смерти. А так – с дикой болью, но выбрался. 
 Хорошо было бы сейчас просто лежать, прислушиваясь к постепенно отходящему от страшного напряжения телу. Потом проводить последний вздох взглядом и уйти, как уходят рано или поздно все. 
 Ладонь осторожным движением отряхнула клапан у подмышечной впадины, где остался лежать забытый веретенообразный предмет. Ребристая металлическая чечевица, ловко ложится в кулак, приятно оттягивает своей тяжестью руку, шевелится в пальцах, теплеет… 
 Маяк уцелел. 
 Миджер разглядывал переливы контрольного огонька, пытаясь вспомнить. Ах да. Активировать, разбить капсуль, воткнуть в основание – скалу, базальтовую, гранитную, при невозможности – в любую другую. 
 Медленно, но нетерпеливо потянулась из маяка трехгранная игла с крошечной каплей на конце. 
 Химический реагент мгновенного действия плавил камень, намертво закрепляя маяк в его тотчас застывающей толще. С отчетливым хрустом невиданный клинок вошел в скальную породу на добрых полметра. Раздался тонкий свист, передающая головка маяка навелась по склонению и углу, выискивая в ярком небе только ей известный объект. 
 Еще одна серия мелькающих огоньков, маяк целеустремленно замер вверх, наискось через полнеба. И погас. Передача ушла. 
 Миджер уронил снова зарядившую крупной дрожью руку на колени и откинулся на потеплевший на солнце валун. Успел, не успел, какая разница. Он истратил на достижение цели не все силы – всего себя. 
 И теперь нуждался в одном. 
 Отдыхе. 
 Усталый мозг стремительно проваливался в бессознательное состояние, за которым, Миджер понимал это со всей четкостью, наступит смерть. 
 Почему так тихо… ни одна птица не вспорет своим пронзительным криком залитое синевой небо. Ни шелеста ветвей, ни гула далекой грозы. Абсолютная тишина и мрак посреди солнечного утра. 
 Миджер заворочался, зашевелился, превозмогая апатию. Нужна боль, острая, жгучая. Скорча нет, его заменит адреналин. 
 Подъем, солдат! 
 Не спать! Бороться! 
 Помогало плохо. 
 Перед глазами плыли круги, мерзкая рябь кислородного голодания отдавалась по периферии зрения, снова начала заливать правый глаз кровью разбитая бровь. 
 Да что ж это такое, неужели он не сможет справиться с самым легким своим противником – самим собой?! 
 Миджер с горечью подумал, что герой его любимых романов сейчас бы обязательно начал вспоминать своих боевых товарищей, вереница лиц проходила бы перед его глазами, он бы вспоминал их имена… их? Кого – «их»? Он с трудом вспоминал собственное имя. 
 Человек рождается один и умирает тоже один – вот горькая правда бытия. Стоит пройти этот путь от начала до конца, чтобы осознать эту простую истину. 
 Бойцы сквада погибли, а он пока жив. И призраки его беспокоить не станут, он просто и тихо присоединится к ним… 
 Потом. Не сейчас. 
 Подняться на локте, удержаться так на секунду, покачиваясь, пока в ушах притихнет этот проклятый звон. 
 Подобрать под себя ноги… не выходит, мешают плети мертвого манипулятора, он спутался, валяясь в пыли, оплел лодыжки изжеванным хламом сочленений. 
 Ты и здесь мешаешь. 
 Распутать его стоило больших усилий и лишней минуты времени. Наконец Миджер сумел, вытягивая из себя последние жилы, разогнуться в спине, поднимая голову над пологим выступом скалы, со всех сторон окруженной буйной зеленью. 
 Прямо в глаза ему смотрел штурмовик врага. 
 Закопченные жерла орудий, чудом сохранившиеся правые пусковые направляющие, безвольно волочащаяся по земле левая верхняя «конечность», вырванная касательным попаданием правая. Разбитая фронтальная часть сенсорного выступа, капли расплава сверкающими на солнце искрами размазаны по внешней броне, изорванной, местами прожженной. 
 Миджер не понимал, откуда у него силы стоять, но как держалась в вертикальном положении эта развалина… 
 Покачав головой, Миджер принялся вспоминать, остались ли у него хоть какие-то боеприпасы. Сознание с трудом ворочалось под ватным пологом смертельной усталости, руки начали было что-то нащупывать на поясе, но тут же безучастно повисли двумя плетьми вдоль тела. 
 Повалившись обратно на замшелый выступ скалы, Миджер перевел дух и снова поднял взгляд на врага. 
 Тот стоял, раскачиваясь, будто тоже готовый рухнуть, нелепо отставив в сторону опорную конечность, водя слепой мордой из стороны в сторону, словно что-то вынюхивая. Враг был слеп и беспомощен, как… как сам Миджер. 
 Какая злая шутка судьбы. Истерические смеховые нотки утонули в захлебывающемся кашле. Спазм ослабел лишь спустя несколько минут, оставив на сведенной судорогой ладони разводы каменной пыли из легких. 
 Какая злая шутка судьбы. Он карабкался сюда снизу, полз по непроглядной темноте подземелья, мечтая лишь о том, чтобы выйти наверх и встретить свою смерть там, глядя на врага, а не чувствуя его приближение по содроганиям расползающейся под ногами породы. 
 Вот – враг перед ним. 
 Беспомощный, раздавленный, лишенный остатка воли к жизни Миджер против беспомощного, искромсанного, полуживого механизма. 
 Нет в этой безумной сцене ни показной отваги, ни гордости, ни даже последней предсмертной ярости, когда бросаешься вперед, подобно книжным героям, назло врагу, не давая ему утолить жажду мести. 
 Бесполезно. 
 У врага нет жажды мести. А у Миджера нет ни капли гордости за свою победу, ни грамма желания что-то кому-то доказывать. 
 Есть только бесконечная слабость да застилающая глаза чернота. 
 А ведь хочется, безумно хочется просто их закрыть и погрузиться в эту тьму, чтобы ни звука, ни вспышки, ни боли, ничего. 
 Но что-то мешает. Что-то незавершенное. 
 И этот маячащий в отдалении остов. 
 Он победил его, Миджер Энис победил их всех, таких умных, таких быстрых, таких безошибочно-холодных. Таких бессмысленных в самом своем существовании. 
 А ты сам? Какой смысл в тебе? В твоем существовании? 
 Послать сигнал и ждать. Ждать, ждать… 
 Ждать. 
 Что может быть мучительнее. 
 Он не чувствовал за собой этой победы, не было в этом нелепом театре теней ни слова об отмщении за погибших товарищей, ни слова об избавлении его родного Имайна от чудовищного бремени бесконечной бессмысленной войны. А что было? Сумасшествие? Безумие? Бред воспаленного сознания? 
 И это тоже. 
 Миджер со стоном снова оторвал голову от гладкого теплого камня. 
 А ведь они тоже узнали. Что он послал сигнал. 
 Все просто. Там, в небе, сейчас разворачивается во всю свою убийственную мощь орудие возмездия. Теперь, после сигнала, уже нет смысла прятаться. Сверхчувствительные датчики врага не могли не заметить всплеск энергии. Они быстро, очень быстро реагируют. Группировка врага широким фронтом сейчас на полном ходу движется во все стороны от предполагаемого эпицентра поражения. От него, Миджера. 
 Враг постарается отвести все возможные силы, оставить боеспособными максимальное количество боевых единиц. Отстать – значит погибнуть. Штурмовики несутся в одиночестве. Быстроходные рейдеры попарно несут на себе громоздкие «муравейники» ремонтников. А глубоко под землей по расчищенным промоинам карстовых систем пытаются перемещать то, что должно было спустя какие-то часы стать матрицей, началом механического цикла воспроизводства. 
 Последним – уже не успеть. Но они постараются, сделают все… 
 Потому и оставили добивать Миджера эту колченогую развалину. У них тоже есть своеобразное чувство юмора. 
 Миджер хрипло рассмеялся, слепая морда железного зверя снова метнулась в его сторону и принялась с удвоенной силой «принюхиваться». 
 Бесполезно. Не осталось на нем ни единого функционирующего блока. А вот он сам – почему-то жив. Человек снова оказался сильнее своих несовершенных творений. Что же будет с человечеством, когда оно однажды встретится с создателями этих… чудовищ. 
 Миджер зашарил пальцами по гладкому камню. Где-то здесь… он помнит трещину… 
 Обломок удобно лег в почерневшую ладонь. Нужно заканчивать этот затянувшийся спектакль. 
 Замах, бросок, облачко каменной крошки взметнулось над шишковатым «лбом» машины. Та потратила на ориентацию в пространстве всего мгновение. И прыгнула вперед. 
 Миджер со спокойной душой наблюдал за этим последним для них обоих прыжком. Все, однажды начавшееся, однажды заканчивается. Иначе в нем нет смысла. 
 Впрочем, в нем нет смысла в любом случае. 
 Плотная тень накрыла их на мгновение, пронесшись в небесах. Даже этой, скромной, бессмысленной теперь победы врагу не досталось. 
 Миджер со все тем же безумным спокойствием проследил в воздухе пологий полет дымящихся обломков. Один из них просвистел у самого лица, не закрытого даже хрупкой броней забрала. Но и это не заставило Миджера пошелохнуться. 
 Спасательная группа. Они нашли его. 
 Его. 
 Хриплый, надтреснутый, неузнаваемый голос захохотал во все горло, и мучительный этот смех, подхваченный ветром, понесся по камням куда-то вдаль. 
 Следы копоти на земле напоминали пятиметровую кляксу, с расходящимися в стороны веерами металлического рассыпного хлама, похожие следы оставляет брошенный с большой высоты пузырь с водой. Врага накрыли с лету, точно и уверенно. Вот как бывает. Колченогая тварь даже до него, бессильного, беспомощного, не смогла добраться. Маленькая месть не удалась. 
 Прощай, несостоявшаяся смерть. На этом свете ничего нельзя планировать. 
 Десантный бот завершил круг, прощупывая местность своими сканерами в дополнение к всевидящему оку стремительно разворачивающейся по ту сторону неба спутниковой сети. Еще пару раз рявкнули боковые турели, но это была лишь перестраховка рвущегося в бой бортстрелка – больше в пределах нескольких километров не обнаруживалось и следа посторонней активности. Навигатор-инженер еще раз сверился с данными космической разведки и вывел замыкающуюся петлю курса на точку первого контакта. 
 Боец в истерзанном разведывательном гермокостюме лежал, раскинувшись, в нескольких шагах от края воронки – еще мгновение, и спасти его от атаки невесть откуда взявшегося здесь вражеского штурмовика уже бы не удалось. 
 На голове бойца почему-то не было гермошлема, силовые перчатки валялись на камнях, больше похожие на ворох изъеденного кислотой железа. На поясе выжившего в расплющенном гнезде бесполезно болтался один из четырех манипуляторов. От него тянулась борозда в ту сторону, откуда боец пришел. Ни оружия, ни прочей амуниции в пределах видимости не наблюдалось. Боец неотрывно смотрел на небо, и только по слабым колебаниям грудной клетки приборы внешнего наблюдения свидетельствовали, что он еще жив. 
 Команда «на выход» рявкнула по общему каналу, и сквад облаченных в тяжелую броню штурмовиков ринулся вниз меж ребристых створок бокового люка. Паучьи лапы манипуляторов прогрохотали по внешней броне, высекая видимые даже днем фонтанчики искр. 
 «Время – три мин, в огнеконтакт не вступать, строй не ломать, пошли». 
 Речитатив сержанта был отрывист и сдержан. Нужно было попытаться найти то, что осталось от боевых товарищей этого счастливчика. Живых бойцов в этом секторе, увы, приборам больше обнаружить так и не удалось. 
 Сержант с двадцатиметровой высоты следил, как капрал со своим примаром проверяют состояние выжившего. Там, внизу, ему сегодня делать было нечего. 
 «Сардж, ты подумай. Он не из десанта». 
 «А точнее?» 
 «Это доброволец-проводник. У него местный нейроконтур, выгорел почти целиком, не справился». 
 Как же справился тогда его биологический носитель… Единственный в этой мясорубке. Парню очень повезло. Очень. Им всем очень повезло, всей этой несчастной планете. 
 «Перенесет транспортировку?» 
 «Да, но нужно торопиться. Шок отходит, будем подавлять реакции организма. Постараемся довезти». 
 Там-та-тара-там-тадам. Держись. Держись. 
 «Поднимаем». 
 Бот по команде ухнул вниз на добрых десять метров, едва не шаркнув отбойником о скалу. Со свистом выстрелили в воздух мгновенно твердеющие от впрыснутых катализаторов упругие струны каркаса. Поверх образовавшейся конструкции пристегнули полотно, аккуратно уложили парня в образовавшиеся носилки, затем три пары манипуляторов перенесли основу медицинского кокона вместе с пациентом в тамбур бота и дальше в кабину, оставляя проход остальным. 
 «Минус два-пять сек». 
 Ни единого залпа так и не разорвало окружающую тишину, однако бойцы возвращались небывало молчаливые – найти удалось немногое. В пластиковые пакеты с шипением укладывались залитые кровью перчатки, обломок гермошлема, обрывок покрытой копотью брони – то самое большее, что удалось отыскать на месте столкновений с врагом. Только одна пара вернулась с тяжелым грузом – десантник выглядел почти живым, луч прошил его насквозь, войдя в горло и выйдя через затылок. Даже выражение этих мертвых глаз осталось прежним, только остекленело. 
 Больше тел не обнаружено. 
 «Отрыв!» 
 Пол качнулся, с ним качнулся и сверкающий утренней зеленью пейзаж за окном. Бот взял курс на базу. 
 Миджер продолжал отрешенно наблюдать за манипуляциями своих спасителей – его конечности оплели антисептические манжеты, под них упрятались шлейфы трубок внутривенного вливания, подключился центральный, густая, почти черная его кровь побежала по трубке куда-то в глубины портативного регенерационного аппарата. От кислородной маски он отказался – глядя прямо в глаза, молча покачал головой, и от него тут же отстали. 
 Зашуршал сканер, заливая его кисеей пронзительного света, лопнула струна и свет тут же устало погас, оставив после себя багровые разводы. 
 – Парень, ты легко отделался. 
 Сержант заговорил с ним на языке матерей. Как давно он его не слышал. Со вчерашнего вечера. 
 – Два десятка трещин в костях, три хороших вывиха с разрывом связок, сильно ушиблены внутренние органы, следы глубокого термического ожога в нескольких местах, порезы, жеваные повреждения крупных мышц, два осколка ребер в печени, кровоизлияния, нехорошие затемнения в легких. Повреждений много, но ты, парень, все равно легко отделался. Тебя определенно сумеют привести в чувство. Хуже дела с нейроконтуром и всей системой протезирования, это займет некоторое время, но тоже поправимо. 
 Миджер едва заметно кивнул, лишь бы сержант уже от него отстал. 
 – Так что ты не волнуйся, держись. Выжить в этой мясорубке, это надо особое счастье иметь. Не отдавай его просто так. 
 И отвернулся. Что и было нужно в тот момент Миджеру. 
 Краем глаза он следил, как бойцы сквада о чем-то друг с другом вполголоса переговариваются, искоса глядя в его сторону и нет-нет да и прикладываясь к плечевым сенсорам – прикосновение, и сразу впрыск дозы скорча в кровь. 
 Бойцы все еще находились в лихорадке несостоявшегося боя, им еще было дело до погибших у этих треклятых пещер товарищей. Они были похоронной командой, и они сознавали это, заливая досаду и стыд новой и новой волной скорча. 
 Миджер с удивлением поймал себя на раздражении. Это была первая эмоция, что проснулась в светлеющем стараниями полевой медицины сознании. Его извечный страх не вернулся. И впервые за последние годы Миджер почувствовал, что не хочет скорча. 
 После всего того казавшегося бесконечным пути из засыпанной взрывом пещеры ему хотелось одного – чтобы его оставили одного. И еще… и еще, какое-то подспудное раздражение терзало его изнутри, пробуждаясь вместе с ним, оно росло откуда-то изнутри, из его памяти, из его… 
 – Сардж! 
 Слово получилось невнятным и глухим, как будто ушло в вату. В ржавую техническую вату. 
 – Ты звал, боец? 
 Миджер мучительно шевелил во рту языком, растаскивая вязкую слюну по зубам. Шумным глотком горький комок упал в пищевод. Теперь можно говорить. 
 – Атака… атака состоялась? 
 Сержант коротко бросил взгляд в пространство – сверялся с хронометром нейроконтура. 
 – Минус двадцать одна. В полете тряхнет. Не волнуйся, все будет ок. Так, инж? 
 «Так точно, сардж». 
 Значит, он все-таки успел. Если это не удар вслепую по максимально достоверным целям. Он до сих пор не уверен, что маяк сработал… проклятие. 
 Там-та-тара-там-тадам, почему никак не исчезает эта мелодия? 
 – Сержант, наверху получали мои записи? Или вы нашли меня… 
 – Я же сказал, не волнуйся, ляг обратно. Сигнал получен, подтверждение от штаба пришло. Я понимаю, что мы не могли тебя так быстро найти. Я же говорю – тебе просто повезло, курсоуказание просто вывело нас точно на тебя, сканеры бы ничего не дали – слишком большая территория. Похоже, вы дрались точно там, куда шли. Отойди вы в сторону километра на три – мы бы не успели тебя забрать. А сигнал твой наверху получен, в точности как и другие, до того. Ты успел, ты сделал свое дело. 
 Почему он не чувствует долгожданного облегчения? Будто цель его была – в другом, не в треклятом сигнале. 
 Миджер отвернулся от продолжавшего его увещевать сержанта, прикрыл веки, притворяясь безумно усталым, которому дай только волю – заснуть. Он и правда смертельно устал. Но сон не шел, как не шло успокоение. Чего-то в этом всем ему недоставало. Только чего? 
 Сквад принялся по расчету проверять закрепление блоков в гнездах, проверили и оборудование вокруг лежанки Миджера. Готовились к грозе. Гроза сегодня будет знатная, подумал он. 
 Пискнул у изголовья переговорник, едва слышимый через прикрытый фонарь штурмового шлема голос сержанта что-то сосредоточенно забубнил, потом смолк, выслушивая ответ. Начальство в штабе суборбитального флота желало лично, не через текстовый канал, расспросить о ходе операции спасения. Могильщикам сегодня повезло – спасли хоть кого-то. Бесполезного планетника из сил самообороны. 
 – Парень, тебе привет из штаба. Тебя там ждут… м-м… люди. Они хотят с тобой встретиться. 
 Миджера позабавила нотка неуверенности в словах сержанта. Такая сомневающаяся пауза между словами. Кто там его, Миджера, может ждать? Делегация с цветами? Вряд ли они пустят сейчас к нему маму… мама. 
 Да, дома его ждала мама. Мысленно она его уже похоронила, Миджер это знал, чувствовал. Так же она отнеслась когда-то и к отбытию отца на фронт. Сразу смирилась со смертью. И после этого радовалась любому вернувшемуся, как будто они восставали из могил. Отец не вернулся. Чуда не произошло. Миджер вернулся. Чудо произошло. 
 Он глядел на чистое небо Имайна в узкую щель иллюминатора до самого момента, когда оно вдруг вспыхнуло и сразу потемнело. Удар сотряс бот гораздо позже. 
 И наступила долгожданная тишина. 
 Миджер возвращался домой. Играла в голове свое там-та-тара-там-тадам странная песня. 
 Но лучше бы его там никто не ждал. 
 
 Я стоял на балконе одного из средних уровней, скукожившись под неожиданно сильными порывами сырого ветра. 
 Я плохо помнил, как туда попал, и совсем не представлял, что делать дальше. Все то, что осталось за моей спиной, в прошлом, казалось миром теней, в котором ничто не было реально, где царили оживленные чьей-то неведомой волей безжизненные фантомы, холодные призраки того, что другие называли жизнью. 
 Я, Майкл Кнехт, вырвался из расставленной на меня, меня одного, ловушки. И теперь пытался понять, какие мои воспоминания имели хоть толику общего с реальностью. 
 Голова раскалывалась от сомнений, поскольку то, что творилось в последние дни, месяцы, долгие годы, предстало теперь передо мной в совершенно ином свете. Мне чудилась клетка, достаточно просторная, чтобы загнанный в нее зверь не подозревал о своем пленении, но достаточно прочная, чтобы он даже не помышлял из нее бежать, почитая ее существование за очередной смутный закон природы. 
 Да, точно так могут подумать о своей жизни буквально все жители планеты Земля, но по какой-то прихоти судьбы мне было даровано несчастье видеть истинный облик этих стен, чувствовать в себе силы их разрушить, вернуть себе волю, попробовать вновь обрести смысл жизни, без гнета этого холодного сосредоточенного на тебе взгляда. 
 Я его и сейчас чувствовал, несмотря на дальность расстояния, он был таким же острым, таким же неумолимым. Он от меня что-то хотел. Ему было мало моей боли, мало потери Коры, мало моего одиночества. Я чувствовал – даже то, с какой легкостью я покинул его казавшееся непреодолимым узилище в глубинах безымянной башни, не впечатлило его ни на секунду. Он продолжал меня вести. И это приводило меня в ярость. 
 Я знал, что мир вокруг меня существует, хрустальные царапины на моей коже невозможно подделать, но законы этого мира не желали вступать в согласие с известными фактами, мне приходилось вертеть их так и сяк, борясь с тошнотой, подкатывающей к горлу, стараясь отвлечься от гулко стучащего в моей голове метронома. 
 Нужно что-то делать. 
 Я заставил себя разомкнуть веки навстречу ветру, выпрямляясь перед невысокими перилами балкона. Средние уровни. Граница водораздела между верхним и нижним мегаполисом. Здесь уже дует ветер, сюда заглядывает солнце, но здесь все равно пахнет смрадом жилых этажей. 
 Наверху – то же, что внизу, только выглядит все чуть краше и чуть шире открываются горизонты. Болото, слегка прикрытое ряской и туманом человеческих испарений. Ни у кого нет шанса из него выбраться. У меня – есть. 
 Дрожь по спине. Какие кошмарные мысли меня посещают после неожиданного освобождения. Смотри, как высоко отсюда падать – я перегнулся через поручень, вглядываясь в изрезанный электроканатками и стальными прочерками монорельса клубящийся мрак. Ты сумел забраться высоко. Всего каких-то два дня назад ты червем полз в жарких глубинах подземных ярусов, пытаясь просто заработать денег, и вот, ты уже наверху – а что изменилось? Одни загадки сменились другими, сил прибавилось, но прибавилось ли знания об окружающем меня мире… 
 Увы. 
 Оглянись вокруг, ты полагаешься на свой новообретенный хрустальный мир, но ты не понимаешь, что он такое. Ты попал в поле зрения чужой воли, но не знаешь ничего о ее целях. 
 Я стоял и вспоминал, что у меня было и чего я лишился, похоже, навсегда. 
 Мой дом… вряд ли я туда когда-то вернусь. Мама… мама умирает в больнице, но я так и не знаю, чем ей помочь. Мартин – скорее всего остался пленником той башни на далеких окраинах. Кора – просто исчезла. 
 У меня не осталось ничего. 
 Что же мне теперь делать. 
 Стоило ли с такой поспешностью бежать из того места, где у меня было куда больше шансов получить ответы на свои вопросы? Стоило. Потому что мне нужно учиться выбирать собственную дорогу. В том возрасте, в котором я неожиданно встретил самого себя, это непросто. Но нужно постараться. 
 Холодный сырой ветер промозглой ладонью плеснул мне в лицо горсть изрядно кислых на вкус брызг. Утираясь, я усмехнулся. Ладно, стерплю, в последний раз. 
 Кроме пути назад, в неизвестность глубин той безымянной башни, у меня еще оставался путь вперед. Некто, думая, что дело выгорит, или просто надеясь на возможный удачный исход операции, отправил Мартина и его бригаду на задание. Даже зная Мартина, мне теперешнему было сложно представить, каких усилий стоило неведомому заказчику уговорить его на эту «тему». Ему был выдан на руки план коммуникаций, сам по себе стоивший, должно быть, немыслимых усилий и денег, но на вопрос, куда же он идет, ответа так и не было получено. И все равно Мартин пошел. Это было возможно только в том случае, если заказчик и в самом деле не обладал такой информацией. То есть если в этом и состояло это странное и столь неудачное предприятие. Узнать, что это за башня. 
 Мог ли быть заказчиком обладатель того холодного пронзительного взгляда, вопрошающий во тьме? Ему не стоило бы стольких сил провернуть все куда проще и чище, не доводя все до кровавых ошметков на стенах в глубоких туннелях. 
 На секунду мне показалось, что я мог бы вот так провести всю жизнь, не замечая слежки, пока однажды не угодил бы в случайно расставленную у меня на пути ловушку. За мной, ничего не подозревающим, можно было следить, не отрываясь, зная про меня каждую мелочь… 
 Но нет. Так быть не могло. Мне только показалось. Всевидящее око оказалось не всемогущим – кто-то другой из сильных мира сего пытался проникнуть чужими руками в безымянную башню, кто-то с вполне человеческими целями и желаниями. Заказчиком той операции была одна из Корпораций. 
 Я хорошо знал Мартина, он бы не задумываясь покорился тому, от кого я все-таки сумел уйти. Он нуждался, ой как нуждался в высшей силе, неподвластной человеческому разумению. А вот тем его прежним работодателям пришлось серьезно потрудиться, потянуть за все ниточки, напрячь всю волю, чтобы Мартин снова собрал свою старую команду. 
 И ведь команда – действительно сильная, ни единой осечки, ни секунды промедления в критической ситуации, даже та заминка у двери… теперь она выглядела скорее как еще один элемент постановки. Хозяевам нужно было, чтобы все выглядело как простой просчет в планировании и проведении операции, а не как столкновение с чем-то неизвестным. 
 Я прикидывал и так, и эдак, нет, не выходило. Не могли охранники башни среагировать на немотивированное проникновение настолько быстро. Или была утечка со стороны заказчика… что маловероятно, или это с самого начала было планом того, чьего имени я не знал. 
 Заказчик Мартина не рассчитал сил, его активностью заинтересовались… и воспользовались. Превратив операцию из охоты за информацией в охоту на меня. 
 Я с силой выдохнул, останавливая разгорающийся в душе пожар гнева. 
 Тот, от чьего взора я сейчас был укрыт непробиваемой броней своего хрустального мира, обнаружил меня совсем недавно, и, если я правильно оцениваю мотивы и степень подготовки этой непонятной многоходовой охоты, этот момент совпал по времени с моим возвращением к жизни. С появлением чувства хрустальной колючей изнанки мира. С потерей Коры, с едва не случившейся потерей мамы. 
 И если Кору я продолжал тонким звоночком тепла ощущать на грани чувствительности, то мама… ее словно не было. Почему-то именно ее дыхание мои чувства отказывались слышать. Потому именно она нуждалась в моих срочных действиях. 
 Поразительно, каким холодным и одновременно порывистым стало после этого странного плена мое сознание. Как будто это и правда был уже не я. Не я прежний. Другое существо царило во мне. Громоздкое, могучее, неловкое, новорожденное. 
 Оно требовало действия, а я все сомневался. 
 Мама. Я должен ей помочь. Те, кто отправлял Мартина, меня и других на эту заведомо бессмысленную затею, знали, что делают. И они мне должны за мою работу деньги. А информация… если они ее захотят услышать, я им расскажу. Кое-что. Что пожелаю нужным. 
 Кора, помни, я буду тебя искать и найду, обязательно. Но теперь тебе придется подождать. 
 След я взял легко. 
 От нашей старой социалки они тянулись в обе стороны, призрачные, но негаснущие искры, пронизывающие морозный воздух моего хрустального мира. Той дорогой Мартин пришел, этой – мы с ним ушли вместе. 
 Если внимательно присмотреться, сотни и тысячи таких лучей-радиусов расходилось из каждой точки мегаполиса во все стороны света, сплетаясь в чудовищно сложную сеть жизненного ареала человечества, опутывавшую пространство, насколько хватал глаз. От этого мельтешения начинала болеть голова, но меня интересовал только Мартин, и потому стоило мне вновь сосредоточиться на одном следе, остальные тут же прятались, до срока ненужные. 
 Мартин успел в тот день исколесить полмегаполиса. 
 Он побывал в сотне мест, поговорил с сотней людей, и мне жутко хотелось подняться куда-нибудь повыше, чтобы оттуда, сверху, понять, какой смысл был в этих вензелях. Но тот, другой, что сидел во мне, уже все понял, двинувшись вперед грозно и неумолимо. 
 Очень странное ощущение – щуплый, даже изможденный пацан идет по пешеходному пандусу, кутаясь в куртку, но внутри, в недрах моего хрустального мира, по пространству мегаполиса катилось бронированное чудовище, разве что не изрыгающее пламя из готовых к бою жерл. К этому облику еще нужно было привыкать, но времени не было даже на это. Мне нужно увидеть этих любителей загребать жар чужими руками. Едва успев стать наемником, я уже с такой лютой силой возненавидел своих несостоявшихся хозяев, что временами мутилось в голове. 
 Найти их оказалось несложно. 
 Помпезный торговый и офисный центр «Эрикссона» был достроен всего два года назад – на месте снесенного промцентра у пересечения границ двух секторов-щупалец мегаполиса возносились в небо пять расположенных полукольцом башен. До сих пор вокруг него были смонтированы всего три из запланированных шести уровней многоярусных транспортных и пешеходных галерей, и основание башен еще не заросло полуметровым слоем техногенного мха – наслоениями копоти, брызгами масла, сцементированного строительной пылью и сыростью в многослойный конгломерат, покрывавший то, что стало с настоящей землей, что лежала в основании мутирующего год за годом города. 
 Пройдет десятилетие, и эта свежая глина исчезнет вовсе, погребенная нашествием человеческой саранчи. Но это будет не скоро. 
 Покуда пространство здесь было временно отожрано сильным у слабого, расчищено, перекопано, частично завалено свежим мусором и покрыто поверх бетонными плитами в три слоя. Здесь мое восприятие мира обострялось многократно – свежий, еще несущий в себе какую-то цель существования простор притягивал мой внутренний взгляд издалека. Здесь дважды побывал Мартин. И здесь ему делать было нечего. Запутывать следы на этом чуть ли не единственном на весь мегаполис пустыре, где даже воздух, казалось, становился чище и прозрачнее, смысла не имело. Значит, он здесь с кем-то действительно встречался, утрясал какие-то планы, с кем-то договаривался. И, видно, договорился. 
 Мне не нужно было особо напрягать свежеобретенную свою память, чтобы вспомнить – именно из цепких лап «Эрикссона» меня вытащил Мартин во время моей первой безумной попытки попасть в «тему». Тогда я был совсем пацаном, я был один, но Мартин меня вытащил. У него могло быть сколько угодно желания мне помочь, но тут ему нужны были в первую очередь хорошие, крепкие связи. И они у него были. Мартин когда-то серьезно работал на эту Корпорацию, иначе и быть не могло. И вот, теперь ему вспомнили все. И он пошел на новое дело, на которое не хотел идти столько лет, он взял туда своих парней, он взял туда меня. Осталось прийти туда и узнать, почему то дело так плохо закончилось. 
 Потому что хоть теперь я был не один, и все равно конец оказался печальным. 
 Я двигался по мегаполису словно гигантскими скачками – стоило углубиться в мой хрустальный мир, подставить ладони его ключей изнанке, как время замирало, не в силах пошевелиться. Я повисал в потоке транспорта, людей, электромагнитных импульсов и клубов испарений. Через меня насквозь проносились реки информационных потоков, текущих по скрытым в опорах транспортных развязок мощным фидерам. Эта в большинстве своем невидимая постороннему глазу жизнь погружала мое сознание в некое подобие транса, когда мысли начинали вязнуть, растворяться в кристаллических зарослях окружающей вселенной. Только лишь для того, чтобы вдруг устремиться куда-то вперед, подгоняемым вновь, под новым углом, свежим ракурсом увиденной вдруг разгадки. 
 Рывок погружения был чем-то противоположным сосредоточению в вязкой каше сложных связей и взаимоисключающих стремлений живого-окружающего, я словно распахивался навстречу молниеносно пустеющему пространству вокруг меня, нет, не меня, просто некоего невидимого и, по сути, неважного центра. Раскрываясь, я проникался пульсирующим пузырем пустоты, накрывавшим раз за разом все больше и больше пространства, захватывая порой даже ледяную пустоту стратосферы, впитывая верхней кромкой горячие лучи изрядно позабытого с тех пор Солнца. Здесь были свои законы, они были просты, они были предельно просты. Я чувствовал нечто, что можно сравнить с волей всего человечества к спасению из подступающего черного тупика. Волей к жизни миллионов мыслящих существ. Я сам был такой волей. 
 И время для меня такого проносилось немыслимо быстро, мгновение прочь – и вот я возвращаюсь, сметенный бурей собственных безумных логик на грешную землю, оказываясь неожиданно для себя замершим на незнакомом мосту посреди мегаполиса, а рядом спешат куда-то люди, а впереди уже виден пятибашенный комплекс, окруженный пустотой в полторы сотни метров. 
 И снова по кругу, без особых попыток прервать этот нескончаемый маятник, я наслаждался неожиданной свободой от всего, что связывает человека в обыденной жизни, это кончится, это скоро кончится, но пока у меня еще остается время… совсем немного. 
 Один из трех функционирующих пешеходных пандусов тянулся передо мной по пологой дуге к пучку воздетого к небесам пятиперстия. 
 Серебристый след Мартина винтом закручивался в колодце одного из хрустальных столбов, спускался, чтобы тут же появиться с другой стороны и снова стремительно ринуться на покорение корпоративных высот. У него должны быть очень хорошие допуски, чтобы забраться так далеко в сторону высотных офисов с винтолетными площадками на крышах и покуда сияющих плоскостях гигантских окон. 
 Время смеяться над этой нарочитой демонстрацией человеческой неспособности контролировать собственную алчность еще придет, когда все эти окна покроются сажей, зарастут слизью коллоида, помутнеют от кислотных осадков, закроются глухими щитами и уйдут сами в себя. Сейчас все эти башни еще сияют. Вот они, передо мной. 
 И мне – туда. 
 Мое первое движение навстречу ближайшей, самой высокой башне должны были зафиксировать все сейсмические датчики континента. Словно лавина сорвалась с места, погребая под собой все, что могло встать на ее пути. Очередная пульсация моего покуда неподконтрольного самосознания выплеснулась наружу, перегораживая движение по пешеходному пандусу, заставляя ближайшие транспортные развязки гасить скорость, пускаясь в объезд невидимого препятствия. Люди в пределах видимости принимались ошарашенно озираться, чувствуя тревогу и не понимая, откуда она исходит. 
 Меня никто не замечал. 
 Нет, не так. На моем месте некоторые уже видели что-то. Что-то свое, знакомое только им, идущее откуда-то из напряженных мысленных виражей обычной человеческой логики, пытающейся изо всех сил встроить происходящее вокруг в существующую, понятную систему бытия. Чуть напрягшись, я почувствовал, как некоторые принимают меня за призрак величайших властителей полуторавековой давности – Сталина и Черчилля, некоторые – за каких-то смутно различимых монстров из ожившей реальности заокеанских виртуальных эйчди-кинозалов, но чаще происходило куда более прозаичное – во мне узнавали боссов Корпораций, начальников поднебесных офисов, людей, которые в нашем мире имели право на все, если это одобрил Совет директоров. 
 Пусть так. Мне было все равно, кем я кажусь окружающему миру. Я шагал вперед, вновь раздувая в себе пожар слепой ярости. Мне нужно было действие, и я чувствовал в себе силы довести это свое желание до логического конца. 
 Прозрачные двери вестибюля словно отпрянули от моего взгляда, едва не продавливаясь внутрь под колючим давлением моего растревоженного, гневного хрустального мира. Один из охранников принял неверное решение – потянулся куда-то вбок, за что тут же рухнул ниц, с тихим воем принявшись ворочаться на голом полу, орошая плиты покрытия брызгами кровавой пены из выворачивающихся легких. Мне было все равно, я никого в тот миг не жалел, как не жалел самого себя. Мне нужен был ответ. 
 Серебристый след тугими спиралями вел меня вверх, с печальным звоном распахивались и снова закрывались створки лифтов, я прорубал себе дорогу взглядом – через толпы людей, все еще сомневающихся, кому здесь нужно служить. Плевать, расплата наступит потом. 
 Последнюю дверь на пути к цели я никак не мог разгадать, слишком сложная система контроллеров опутывала ее механизмы, пришлось ее просто высадить – полетело крошево пластика, какая-то серая пыль, куски арматуры, пучки волокна. Тот, кого я искал, даже не успел завершить движение – так и остался стоять в полуприсяди, на полпути к сокрытой позади него двери. Чуть склонившись, бочком, в удивительно угодливой позе он вытаращил на меня свои утонувшие в костлявых старческих скулах глаза. 
 Несмотря на такое его лицо, я чувствовал в нем молодость – тридцать пять лет, не больше, – энергию, самолюбие. Огонек властности и расчета бился жилкой у него на виске. Это был он, заказчик, с ним дважды говорил Мартин. 
 А теперь поговорим мы. 
 Позади меня началось какое-то шевеление, здание постепенно начинало прорастать тревогой, грозя выйти из-под контроля. Мне же еще нужно было отсюда как-то выйти. Я ухмыльнулся хозяину кабинета и одним выдохом накрыл своей волей всю башню целиком. Коммуникации, камеры слежения, вторичные серверы, линии связи охраны, внешние фидеры в сторону головных датацентров – все умерло разом и начисто. Что-то уже ушло наружу, но я и без того чувствовал – сегодняшний день будет последним для Майкла Кнехта. Человек с таким именем и той внешностью уже не сможет существовать внутри слова «завтра». Пусть знают обо мне, не важно. Лишь бы не мешали. Я сделаю свое дело и уйду в свое никуда. 
 Я вновь обернулся к допрашиваемому. 
 Можно было не заставлять его говорить, прочитать все, что мне было нужно, в его насмерть затравленном мозгу я мог и сам. Просто мне нужен был его рассказ со всеми нюансами, эмоциями, чтобы я увидел все – его, а не своими глазами. 
 Он курировал работу с муниципалами в той части мегаполиса, и странная башня сразу привлекла его внимание непонятными вещами, которые вокруг нее творились. Установить, кто контролировал здание, не удавалось, под вопросом были несколько Корпораций, но и они отпали одна за другой. Что-то там творилось непонятное, его обязанностью было доложить, но что-то словно его удерживало от этого шага. Все чаще его посещала мысль самому во всем разобраться, информация никогда не бывает лишней. Долговременная разведка, нажатие всех возможных педалей. Подняты все старые связи, аналитики трудятся днями и ночами, для виду занося по его приказу какие-то липовые данные в свои ежедневные отчеты. Идея уговорить Мартина ему тоже пришла словно из ниоткуда, он уже и позабыть успел, кто это такой. Но два-три сеанса недлинных переговоров, и тот согласился. Попытка второй раз ни за что бы не удалась, потому нужен был человек со способностями. Мартин таким был, и команда его в свое время была известна в узких корпоративных кругах, другой кандидатуры найти бы все равно не удалось, не подняв хотя бы небольшого шума. Это же дело требовало абсолютной, гробовой тишины. 
 И вот теперь он все ждал, не выйдет ли Мартин на связь. Но Мартин не выходил, а окружавшие башню наблюдатели со всеми этими чертовыми сканерами присылали ежечасно лишь одно – нет следов активности. 
 Бледный как смерть, вчерашний сам себе начальник медленно полз вдоль стены, еле-еле суча ногами в испачканных цементной крошкой брюках, по которым уже расплывалось темное влажное пятно. Еще минута – и его мозги сварятся вкрутую, а он все говорит, бормочет, всхлипывает под моим склонившимся над ним взглядом. 
 Значит, так. Вся операция действительно исходила от него. Но что-то подталкивало временами нашего умника к определенным действиям. Что-то или кто-то. Это могла быть просто пассивная самооборона обладателя далекого взгляда, это могла быть хитрая многоходовая игра с самого начала, много-много лет. Понятно одно – начиная с определенного момента, случайно или нет, мой незримый оппонент заметил меня и стал вести. Добиваясь встречи на выгодных ему условиях. Несомненно, чтобы заставить меня прийти к какому-то решению. Нужному ему. 
 С такими талантами я уже не мог чувствовать себя полностью уверенным, что ситуация хотя бы сейчас находится под моим контролем. Даже после того, как я ушел из камеры, несмотря ни на что. 
 Я проследил за капелькой густой слюны, проползшей по отвалившемуся подбородку моего не случившегося «заказчика». Глаза уже стекленели. 
 Денег, я хотел от него денег. Теперь поздно, а мне… Мне было все равно. Я распрямился, успокаиваясь. Никаких больше игр. Выхода и правда не существует. Нужно играть в открытую, иначе все так и закончится ничем. 
 В момент принятия окончательного решения я уже чувствовал приближение Мартина. Он бежал, изрядно запыхавшись, по проложенному, продавленному, проломленному мною коридору от самого основания башни. Он искал меня. И ему нетрудно было меня найти. 
 Я огляделся, потихоньку приходя в себя. Меня окружала жуткая, ледяная тишина – выжженные моей волей коммуникации создавали вокруг невероятную завесу молчания, люди попрятались кто куда, даже вездесущая пыль поврежденных моими ударами стен уже почти осела, печально укладываясь мне под ноги. И только одинокая сирена захлебывалась собственным лаем с подвываниями, где-то далеко, снаружи вымершей разом башни. 
 Нужно убираться отсюда. 
 Нет, сначала нужно дождаться Мартина. Играть в прятки мне осточертело. Нужно закончить то, что было начато. Теперь – добровольно. 
 Боковой лифт жалобно тренькнул и застыл с наполовину распахнувшимися створками. 
 Я не стал оборачиваться, так и остался стоять у широченного окна. Оттуда открывался неплохой вид, но я продолжал всматриваться во что-то совсем иное. То, что не было видно никому другому. Мартин тоже этого не мог видеть. 
 – Майкл… парень, я еле тебя догнал. 
 – Мартин. 
 Я обернулся на голос, неожиданно для себя улыбнулся – широкой, спокойной улыбкой – и сделал шаг ему навстречу. 
 – Ты все-таки принял этот выбор. Его у тебя все равно не было. Так что – лучше так. 
 – Майкл, о чем ты?.. И… что ты тут натворил? 
 – Тебе знаком этот кабинет, не так ли? 
 – Да. Теперь здесь словно пронесся ураган. 
 – Хуже, Мартин, хуже. Здесь просто прошел я. Мне нужно было удостовериться, что все вы, ты, этот мертвый корпоративный босс, что все вы – реальность, а не часть кем-то придуманной и расставленной на меня высокоинтеллектуальной ловушки. 
 Кажется, до него начало доходить. 
 – Ты мог просто спросить. 
 – Я не мог спросить у тебя, а тому, кому ты согласился служить, я пока доверять не могу. 
 – И что же ты… выяснил? 
 – Этой ситуацией воспользовались, когда стало очевидно, что я тот, кто нужен. Но теперь у меня появились доказательства – прежняя жизнь вовсе не была маскарадом, ведущим меня в нужные руки. И это – уже выход из тупика. С таких позиций я могу разговаривать, но усомнись я хоть на миг, что он знал обо мне все и ни словом… ни звуком… тогда мне бы оставалось только попытаться его убить. 
 Мартин совсем съежился от моих слов. Странно было его видеть… таким. 
 – Майкл… кто вы? Он и ты? Кто вы такие? Откуда вы? Что делаете здесь, в этом треклятом мегаполисе? 
 – Если бы я знал, Мартин, если бы я знал. 
 На мгновение я отвлекся на замолкшую наконец снаружи сирену. 
 Силы подтянуты, сейчас по всему периметру будут расставлены снайперы, контролировать каждого из них я не смогу, у меня еще так мало опыта. И нужно было двигаться, чтобы суметь его еще приобрести. 
 – Пошли, нужно торопиться. 
 Выбирались мы самым естественным для этого способом – через ветки подземных коммуникаций. Подвалы были новые, чистые, со сложными системами обороны и сигнализации. Я проходил их насквозь, оставляя позади лишь дымящийся хаос. Кажется, разрушать эту чуждую человеку машинерию мне удается наиболее непринужденно. Просто вспомнить, что со мной творилось, пока выходила из меня вся эта дрянь… нужно учиться себя сдерживать. Но не сейчас. Сейчас я просто заметаю следы. 
 – Мартин, – спросил я, когда мы выбрались из технического колодца и смогли снять маски, – что он тебе сказал? 
 Этот взгляд был куда красноречивее слов, но мне сегодня были нужны слова. 
 – Он мне показал цель. 
 – Так просто? 
 – Так просто. Если я готов умереть за деньги, то почему я не могу жить ради чего-то большего. 
 – Мартин, не обманывай себя. Ты что-то увидел. Что-то такое, что заставило тебя перестать колебаться. 
 Рывок, остановка. Все выходят, конечная. 
 – Ты! Ты меня спрашиваешь! Что еще, кроме вас двоих, я должен увидеть? Ты – видел свои глаза?! А его глаза – я видел. Забыть бы, укрыться где-нибудь от этого, но нет, не забыть, не сбежать. Только умереть… но умереть теперь я всегда успею. 
 Больше мы не разговаривали. Сказать по правде, мы пару раз виделись с тех пор, но мне до Мартина уже было мало дела, а он… если и хотел что-то мне сказать, ни разу не решился. Это был наш последний разговор. Мартин погиб на одной из операций за два года до старта «Сайриуса». Я вычитал это в одной из сводок. Скорбеть по нему у меня тоже просто не получилось. 
 К моему удивлению, очутились мы в итоге не у подножия той одинокой башни, а в самом центре мегаполиса – два часа езды на монорельсе. Мы прошли внутрь под строгими взглядами множества камер – я уже окончательно пришел в себя и просто их старался не замечать, – Мартин молча провел по сканеру какими-то карточками, нас пропустили. Мы поднялись наверх. Немного поблуждали по коридорам, потом снова поднялись, но не под самые небеса, как мне уже представлялось, а куда-то на средние уровни, все углубляясь в лабиринты коридоров и переходов. 
 Вывески на дверях не было. Как не было и других примет, которые бы хоть как-то идентифицировали владельца помещения. От стен веяло отчуждением. Здесь нечасто бывали люди. 
 Мартин молча махнул рукой, проходи, а сам поспешно скрылся за дверью, не попрощавшись. Что же такое сказал ему этот неведомый мой противник, что разом сделал из вполне здравомыслящего человека почти что фанатика. Впрочем, почему я до сих пор считаю этого неизвестного своим противником. Я уже тогда видел, делить нам с ним особо нечего. Разве что нашу общую судьбу. 
 Оставалось преодолеть последнюю, незапертую дверь, и тогда… что «тогда»? На меня обрушится страшный удар? Мои мозги закипят и испарятся под чьим-то могучим пылающим взглядом? Как глупо. 
 Я потянулся через свой хрустальный мир – заглянуть, подсмотреть, разведать – и не почувствовал ровным счетом ничего. Даже памятного холодного дыхания мне в затылок я не чувствовал уже сколько часов. Но он был там. Сомнений не было. 
 Небольшое помещение, похожее на кабинет менеджера среднего звена, без окон, одинокий стол с терминалом в углу, рядом с ним кресло, каких миллионы в этом городе-переростке. В кресле сидел, лицом ко мне, он. На лице царило всемогущее терпение. Голос его – физический, слышимый – оказался совсем не таким, каким звучал в моей памяти тот, беззвучный, мощный, всепроникающий, всепоглощающий. 
 – Мое имя – Ромул. 
 Ромул… кажется, это какие-то древние легенды… 
 – Майкл Кнехт. Впрочем, я уже понял, что имя это с сегодняшнего дня не имеет особого смысла. Зовите меня как хотите. 
 – Ты хорошо держишься для человека, который вдруг окончательно понял, что назад пути нет. Ты не человек, Майкл Кнехт. Не только человек. И то, что ты так упорно именуешь «своим хрустальным миром», на самом деле лишь висит тяжким грузом на твоей телесной оболочке, напоминая о себе каждую секунду, отныне и до конца жизни. Ты – человеком никогда не был, и уже никогда не сможешь им стать. 
 Я не знал, что ему ответить. Да и отвечать, если честно, не хотелось. От этой встречи я ждал чего угодно – шантажа, угроз, попыток подкупа, предложений дружбы, поддержки, всех земных благ… банальностей от человека, именующегося Ромулом, я не ждал. 
 Я – не человек. В этом факте самом по себе мало интересного. Важны последствия. Но и даже они – не важны. 
 – Это то, зачем я сюда пришел? 
 – Нет, Майкл. Это то, что я обязан был тебе сказать, чтобы информация эта исходила не от тебя самого. Чтобы ты смог с ней окончательно сжиться. Потому что тебе еще предстоит выбор. И прежде чем ты его сделаешь, я тебе должен сказать еще кое-что… 
 Я все-таки поймал тонкую тень выражения на этом лице. И сердце мое заранее болезненно сжалось. Ромул был прав. Я совершенно забыл. 
 – Мы не успели, Майкл. Твоя мама умерла в больнице спустя несколько минут после того, как ты выбрался из камеры. 
 Только теперь я понял, откуда эта ноющая пустота за грудиной. Я чувствовал, все это время чувствовал. Но не позволял себе поверить. Отгонял подступающую мысль. Думал о другом. Ромул мне сказал то, чего я не желал слышать. Это случилось в первый раз. Но далеко не в последний. 
 
 Разыскиваемая вами информация ищет нового хозяина. 
 Сообщение пришло в 15.32 по среднеевропейскому времени. Сработал один из двадцати триггеров на подконтрольных Улиссу серверах пяти разных Корпораций. Триггер разослал последовательно по две тысячи абсолютно одинаковых сообщений на подставные адреса семи различных адресных зон, каждый из которых перекрестно обходили роботы-сборщики его личного, разбросанного по всему доступному виртуальному пространству бот-нета. В такой каше логов, перемежаемых откровенными подделками и тупиковыми ссылками на несуществующие адреса, не смог бы разобраться, не подняв колокольный звон на все мультисетевое пространство, ни один самый высокооплачиваемый специалист любой из Корпораций, ни один не отловленный покуда вольный спец. 
 Один из миллионов следов бессмысленных метаний информационных пакетов по оптоволоконной паутине, охватывающей мир, был настоящим. 
 Адресат прочитал сообщение и тут же дал команду на тотальную перестройку так заботливо выстроенных связей. 
 Защита была хорошей, но пассивной, в предстоящей игре один шанс на миллион был явно недостаточен. Теперь главное не медлить. Пусть сети сотрясет небольшой катаклизм. Легкая волна напряжения должна продернуться по основным магистралям, их затопит паразитный трафик, возникнут многочисленные кольца маршрутизации. Нагрузка возрастает, врубаются автоматические реле, первыми отключаются вторичные сервисы, оставляя дорогу менее интеллектуальным системам – сети должны функционировать во что бы то ни стало. Пока будет перераспределяться трафик, пока поднимутся резервные мощности, пока погасятся тысячи заботливо размещенных в нужных узлах «шумовиков», таким, как Улисс, будет больше свободы для маневра. Сейчас важно время, нужно обеспечить себе всю возможную анонимность при максимально возможной скорости. Ответ. Нужен ответ. Нужен правильный ответ. 
 Информация не имеет хозяев. Если она никому не нужна, она просто исчезает. Важно только удостовериться в этом. Если тот, кто раньше хотел эту информацию купить, – не против. 
 Эхо заметалось по сетям, усиливаемое захлестывающим их цунами. Это простое сообщение, скромный четвертькилобайтный некриптованный пакет вскоре будет написан на каждом заборе вселенского склада информации. Масштабы ответа потрясут того, кто захочет услышать. Это оружие стреляет всего однажды. Его готовили совсем для других целей. Что ж. Их арсенал сегодня станет на одну единицу меньше. А он станет на целый шаг ближе к разгадке. 
 Улисс потратил весь день на перенос или перепланирование текущих операций. Нужно было находиться во всеоружии и наготове. На поступающие запросы отвечал односложно и твердо – не сейчас. 
 Думать о чем-то постороннем не было никакой возможности – голова была занята расчетами и перерасчетами схем. Выход на контакт, стратегия поведения, привлечение к диалогу, место предполагаемой встречи, прикрытие, отход, возможные варианты нападения и обороны. 
 Постоянно вспоминал Ромула. Не верил, что такое возможно, но каждую секунду гадал, а вдруг свяжется. До него, всезнающего, всеведущего, не могла не дойти информация о приготовлениях Улисса. Однако с самого начала это дело было доверено Улиссу лично, и несмотря ни на что, Ромул оставался нем, полностью растворившись в доводке последних штрихов плана «Сайриус». 
 Улисс был с положением вещей согласен – так было честнее и правильнее. Случись чудо, пустись Ромул в пространные объяснения, Улисс в ту же секунду посчитал бы свои мелькающие подозрения обоснованными. Но молчание продолжалось, и Улисс продолжал лелеять крошечную надежду, что он не прав, что ему все еще есть зачем жить. Впрочем, эта надежда не мешала ему продолжать делать все для того, чтобы расследование смерти Армаля дошло до логичного конца. 
 Когда информация найдет своего хозяина, Улисс тотчас отправится в путь и найдет Ромула, где бы тот ни находился физически. Чтобы задать тому вопрос, ответ на который знал лишь один человек во вселенной. И который уже сейчас знал, что это за вопрос. 
 Игра в прятки. Кто бы еще объяснил, зачем она среди Соратников. Но иначе – не выходило. Ромул хотел, чтобы Улисс проделал этот путь. Еще бы знать, зачем ему это. 
 Поднятая Улиссом буря в сетях постепенно улеглась, новые необходимые связи под шумок выстраивались поперек межсетевых шлюзов и защитных файрволов в корпоративных технопарках. Даже пущенное вхолостую любое мощное оружие бывает полезно. Потому что заставляет врага бессмысленно метаться в поисках опасности. Ловушки снова раскинуты, приманки заброшены, Улисс готов к продолжению. 
 Никто не против. Какие могут быть счеты между старыми друзьями. Хранитель товара не хотел, чтобы все так закончилось. Пострадавший открыл хранителю глаза на правду. 
 Вот так, значит. Наемник сокрушается и просит прощения. 
 Это было нечто новое в логике корпоративных войн. Улисс возводил один виртуальный форпост за другим, уже почти не таясь – за цепочками такой длины за разумное время не откопаешь человека, даже если иметь доступ ко всему железу, задействованному в паразитной сверхсистеме бот-нета. Но ни одна из Корпораций никогда не даст своим конкурентам и толики информации без многодневного согласования. А решение должно быть принято уже сегодня. 
 Улисс продолжал отсеивать возможные планы предстоящей операции, оставляя единственный, самый надежный вариант. Открытое место. Но не слишком людное. С пятью запасными путями отхода, но с сохранением возможности перехвата объекта оперативниками на удаленном радиусе, причем так, чтобы мнимая бесконечность всевозможных маршрутов на самом деле оборачивалась ловушкой. Кажется, план начал обретать форму, облекаясь в железную логику инструкций и заданий. Наборщик текста с ровным рокотом лингвистического обработчика заносил в память шифровального интерфейса сетевого адаптера тысячи страниц оперативной разработки. Документы уходили по известным Улиссу адресам обычными каналами, не вовлекаясь в настороженную круговерть блуждающих информационных бомб, настроенных на чуткое дыхание безымянного супернаемника. 
 Сообщение было простым. 
 Нам нечего делить, кроме пространства для работы. Места хватит всем, если не пытаться воевать. Война между нами идет только на руку нашим заказчикам. Вы даете нам информацию о том, кто вас подставил, мы возмещаем вам неудобства. 
 Оно ухнуло в пустоту электронного океана, а сам Улисс, вырвавшись наконец из нагромождения мельчайших деталей предстоящей операции, принялся выстраивать план собственных действий. 
 Опытный специалист никогда не пойдет на прямой контакт в сетях. 
 Опытный специалист никогда не пойдет на контакт в незнакомом ему месте. 
 Опытный специалист никогда не пойдет на контакт в точке, предложенной другой стороной, а постарается выбрать нейтральную территорию. Или территорию, которую считает нейтральной. 
 При этом опытный специалист выберет из всех возможных мест передачи то из них, где он знает каждую балку, каждую плиту, расписание общественного транспорта по секундам и скорость лифтов до доли миллисекунды между уровнями. Там, где погиб Армаль, наемник знал каждый сантиметр пространства. Не раздумывая, он ринулся в свободное падение и сумел обездвижить Армаля одним ударом – иначе был бы хоть один след ответного удара Соратника. Или… или Армаль не стал сопротивляться, выложившись не в последнем ударе, а… в чем? Что для него было важнее борьбы за жизнь? 
 Улисс тряхнул головой, отгоняя сто раз прокрученную цепочку бессмысленных построений. Все ответы будут получены, но сейчас нужно место. Место – ключ ко всему. И Улисс уже знал, куда он поведет свой объект. 
 В этом есть отдельное искусство – заставить человека поверить, что это он сам сделал выбор, что он контролирует ситуацию и что противоположная сторона вынужденно идет ему на уступки шаг за шагом. Сети – безлики, тем важнее построить нить разговора так, чтобы без психоматриц, аналитических сводок и данных наружного наблюдения смоделировать в себе этого человека. 
 Стать им. 
 Развернуть шахматную доску и сделать ход за другого. 
 Никакого беспокойства, специфика нашей работы накладывает свои ограничения, к которым вполне можно привыкнуть. Мне кажется, вполне уместной компенсацией был бы взаимовыгодный обмен информацией. Пострадавший при нашей случайной встрече после своей смерти, о которой мне приходится скорбеть до сих пор, оставил массу вопросов, которые не дают мне спокойно продолжать мои обычные занятия. 
 Улисс четыре раза переформулировал и снова стирал с памяти пишущего устройства свое ответное послание. В голове роились классические схемы поведения, но ни одна из них в точности не подходила. Странный попался объект. Очень странный. Наемник мог в действительности и не обладать свойствами Соратника-дичка, мог обладать – но о них не догадываться, мог догадываться о необычности Армаля, после того как увидел его смерть, но не обладать и толикой их чувства реальности, называемого «хрустальным миром». В конце концов это все еще могла быть ловушка Корпораций. 
 Стоп. Никак не выстраивающаяся линия поведения могла происходить от отсутствия на том конце электронного моста реального человека. Впрочем, нет, аналитики Корпорации вряд ли стали бы привлекать к себе лишнюю подозрительность Улисса топорной работой. Подобрать психотип из существующих – нетрудно. 
 Впрочем, какая разница, Улиссу требовался контакт, контакт он получит, даже если это ловушка. Из ловушки всегда приятнее выходить, чем загонять в нее другого. И проще. Пусть перед нами человек. Пусть он себялюбив, но слегка сбит с толку масштабом развязанной за ним безымянной охоты. Он сидит в своей норе, и хочет это закончить. Пусть человек на том конце лишь играет в эту игру. Важно, чтобы он не забывал ее правила. 
 Мы восхищены вашим спокойствием и вашим профессионализмом. Вы стойко держитесь, нам остается только порадоваться за ваших будущих заказчиков. И пожелать вам установить с ними впредь более достойные условия контракта. Однако сейчас вопрос не о приносимых извинениях, вопрос о вас. Если начистоту, мы хотим задать вам пару вопросов. Никаких обязательств, вы можете на них не отвечать, если не захотите. Также мы со своей стороны заинтересованы дать вам несколько комментариев на волнующие вас темы, чтобы эксцессов, подобных случившемуся, между нами больше не возникало. Предлагаем вам встречу в «Кинсингтон-парке», это третий радиус, пятый ародисман, башня Астори-шесть, семнадцатый уровень, завтра в шесть. Если вы согласны, сообщите известным вам способом. 
 Улисс запустил сложный процесс засылки сообщения, еще раз для верности косо глянув на прогресс-бар одной из множества аналитических панелей. Продолжалась автоматически запущенная кропотливая трассировка каждого из полученных сообщений, но все следы пока вели в никуда. Наемник, как и следовало ожидать, работал чисто. 
 Впрочем, это не мешало Улиссу продолжать ловить любые, даже самые крошечные шансы. Каждый обнаруженный козырь против наемника мог впоследствии стать мощнейшим оружием. 
 При отправке в сети нового послания Улисса так и подмывало зарядить в него один из десятка самых свежих эксплойтов для спел-чекера, но что-то подсказывало, что вряд ли это к чему-то хорошему приведет – в лучшем случае эксплойт сработает на полпути к получателю, и добро бы сообщение просто не достигло адресата, а так противная сторона будет еще и предупреждена о нехороших намерениях контактера. Нет, надо продолжать сканировать доступные магистрали, но делать это тихо-тихо, без грубостей. И ждать, не предпринимая видимых активных действий. 
 На этот раз ответ не приходил очень долго – более двух часов Улисс провел у экрана, скользя пальцами по сенсорной клавиатуре, но на самом деле уйдя глубоко в себя. Что-то его начинало в этом деле беспокоить. Что-то на грани разумного объяснения, за пределами отточенной логики аналитического ума Соратника. Неизвестный фактор, воспринятый, но забытый при составлении общей мозаики операции. Необходимо его вычленить, уловить. 
 И Улисс принимался заново, в сотый раз прокручивать в голове пути расследования этой головоломки, все собственные сомнения, «за» и «против», все версии и возможные схемы их подтверждений или опровержения. Нет, схема была довольно гибкой и внутренне непротиворечивой, однако Улисса все мучила какая-то недосказанность. Что же он упустил? 
 Когда прозвенел тревожный сигнал уловленного в сетях блуждающего безымянного послания, было уже глубоко за полночь, окружающее пространство постепенно затихало, растворяясь в тишине и пустоте, Улисс успокоил неприятную нервную дрожь в теле, подумав, что, наверное, он слишком четко расставил акценты в прошлом своем письме, тем самым чуть несвоевременно поставив собеседника перед конкретным выбором. Впрочем, все шло с разумными допусками, сомнения – сомнениями, а дело свое он знал очень неплохо. Даже для Соратника. Даже с таким необычным объектом. 
 А потому – железное спокойствие и сосредоточенность. Расшифровка окончена. 
 Ваше предложение чрезвычайно любезно, однако встреча в столь людном месте могла бы помешать дружеской беседе. Если вы не против, мне хотелось бы самому предложить место для нашей встречи. Как вы смотрите на прогулочную террасу верхнего уровня башни Бета-16 того же ародисмана четвертого радиуса? 
 Перед глазами Улисса услужливо потекли страницы отчетов аналитической группы, которые он и так помнил наизусть – пять подозрительных объектов после смерти Армаля перемещаются по мегаполису, четверо из них – реальные люди, один – подделка. За прошедшее время разведке удалось получить доступ к логам большинства ключевых башен в радиусе пятидесяти километров от места происшествия. Были получены данные биометрии, составлены поведенческие портреты. Свои схемы Улисс рисовал самостоятельно, не доверяя никому, но свериться с чужими выводами не мешало. То, что наемник предпочтет встречу неподалеку от своей прошлой «точки», сомнений никаких не было, но вот то, как он выберет конкретную дислокацию, говорило о нем многое. Судя по времени на раздумье, Улисс угадал – именно новейший Астори-шесть подходил для встречи, при этом он был наименее удобен Улиссу и наиболее прост для отхода. Стоило потратить силы и немного ослабить хватку по другим фронтам, чтобы сбить противника с насиженного места. Согласиться с первого раза на чужое предложение, в точности совпадающее со своим, при том что вариантов на самом деле – масса, этого наемник себе позволить не мог. 
 Он должен был почувствовать подвох и начать хотя бы чуть-чуть играть в открытую, цейтнот их слишком продолжительных переговоров уже затягивался на шее обоих. Это чувствует и наемник. Он должен жалеть это впустую потраченное время. Он должен хотеть завершения этой охоты, которая ему была непонятна и не нужна. Он должен понять, что уступки от Улисса всегда оборачиваются боком. И потому он должен сделать так, как Улисс хочет. 
 Итак, место, момент истины. Наемник знает эту часть мегаполиса как свои пять пальцев. Он по ней работает и намерен при ней и оставаться. Хорошо, мы ему эту возможность устроим. 
 Кресло душераздирающе взвыло под Улиссом, когда он поудобнее располагался над сенспанелью. Сегодня этот парень сам выберет то место, вокруг которого уже расставлена его, Улисса, ловушка для наемника. Нужно об этом только хорошенько попросить. 
 Спорный выбор, слишком много технических конструкций вокруг. И потом, разве вас не смущают расположенные в прямой видимости две башни, принадлежащие «Джи-И»? Нам кажется, что возможность посвящения в это дело именно этой Корпорации может несколько повредить делам как вашим, так и нашим. Если вам не подошел наш вариант, предложите свой, пусть это место будет открытым, не слишком многолюдным и не маячащим перед возможными соглядатаями третьих сторон. 
 Обычное дело, описать невозможное, дать понять, что они издеваются, что не позволят какому-то наемнику диктовать какие-то условия. Наемник зацепится за эти слова, сперва начнет придумывать, как бы настоять на каком-то еще месте встречи, как вдруг… он понимает, что он уже знает такое место. Открытое, у всех на виду, но здесь Корпорации не следят друг за другом. Здесь царит перемирие. Идеальное место, о котором глупцы, которые с ним назначают эту встречу, даже не подумали. Он придумает место. И теперь он будет настаивать на нем. 
 Спустя еще шесть часов переговоров Улисс довольно отвалился от терминала. Встреча состоится там, где требовалось, тогда, когда необходимо. К началу операции будут готовы лучшие люди, и ловушка захлопнется. Осталось только принять горизонтальную позу и дать измученному организму отдохнуть оставшиеся часы. Сам он спать не будет. Нужно попробовать уловить эту потерянную мысль, этот забытый в мозаике факт. 
 Перед самым пробуждением Улиссу неожиданно приснился сон. Он уже не помнил, когда с ним, круглосуточно бодрствующим, такое случалось. Физиология человека пробила брешь в каменной оболочке Соратника. Сон был простым и светлым – Улисс запомнил только ласковые лучи солнца, касающиеся щек. И незнакомый женский взгляд. Больше ничего. 
 Сон распался, на ходу превращаясь в физическую реальность индивидуальной монорельсовой кабинки. Не самое удобное транспортное средство в условиях мегаполиса, но сейчас Улиссу была важна скорость и комфорт. Требуется: прибыть на место за пять минут до назначенного срока встречи, пройтись, привыкнуть к месту. Ни в коем случае не показываться поблизости заранее, вообще лучше прибыть непосредственно к месту, не пользуясь пандусами и транспортными лентами – пусть цель получит возможность проследить, кто он, на чем и откуда прибыл, что ни с кем не общался, к сети не подключался, посторонних оптоэлектронных приборов при себе не имеет. 
 Кэб был записан на некоего Майкла Кнехта, если внимательно присмотреться к файлам союзных директорий – погибшего во время транспортной аварии много лет назад. Однако же вот он, живой, ведет машину, поглядывает по сторонам. Если все сорвется, наемника только позабавит эта тонкая ирония. Откуда ему знать, что Улисса на самом деле так зовут и что он на самом деле так выглядит. Усмешка в зеркальце на боковой панели – пора навсегда смывать этот образ. Он расскажет обо всем Коре, буквально завтра же, она поймет, ведь она до сих пор любит его, полюбит и ту новую внешность, что он создаст специально для нее. После операции даже Соратник имеет право на реабилитацию. Такой реабилитацией будет его отпуск вдвоем с Корой, наедине, он ей расскажет, он ее уговорит… и навсегда перестанет быть Майклом Кнехтом, тот уже будет не нужен. Без него будет проще, гораздо проще. 
 Осталась лишь одна малость. Успешно завершить сегодняшнюю операцию. 
 Улисс переключал на пульте канал за каналом, проверяя посты вокруг точки сбора. Все были наготове, привычным речитативом отбарабанивали первичные инструкции – в активные действия до приказа не вступать, аппаратуру активного мониторинга не выключать, слушать эфир, в случае прорыва в отсутствие других инструкций следовать за объектом на расстоянии, доложить – ребята были проверенные в деле, однако столь массовая и масштабная охота открывалась в Европе впервые лет за десять, потому лишняя проверка бдительности не помешает. 
 Лет за десять… Улиссу почему-то пришла в голову мысль, что, наверное, в прошлый раз такая серьезная работа проводилась, причем так же впопыхах, когда ловили его самого. Как все-таки по-иному выглядели те события при взгляде отсюда, из будущего. Тогда все казалось гораздо проще… впрочем, хватит лирики. Улисс отправил короткий пакет о начале операции в ближайший аналитический центр, пробежался по зеленым индикаторам камер обзора, радаров, сонаров и прочей контрольно-регистрирующей аппаратуры, а потом выдохнул и заглушил электронику кэба, превратив его в обычный городской транспорт индивидуального пользования. Приближалось место назначенной встречи. Приближался Хрустальный Шпиль. 
 Как обычно, смог вокруг атмосферной воронки светлел, одновременно уплотняясь, со стороны мегаполиса это выглядело как ватный обложной кокон, намотанный на невидимую ось радиусом сто пятьдесят метров. Т-станции монорельсового полотна общественных сетей прилегали к Шпилю с востока и запада, причем обе традиционно для этого места приходились на границу видимости, не уродуя вид находящимся внутри и не заставляя прибывших глотать клубы свинцовой пыли в вихрях у границы воздушной воронки. 
 Прибывая на место, ты словно выныривал из спертого воздуха смрадного и изрядно заброшенного чулана под свет тысячи хрустальных люстр роскошной гостиной. Даже для заботящихся о своем повседневном удобстве корпоративных шишек этот эффект каждый раз был чем-то свежим, неповторимым. Здесь в сказку попадал всякий, кто мог заплатить за вход на круглый год пронизанную ледяным ветром площадь. Впрочем, отмени тут плату за вход, жители мрачных заросших черных многоквартирников все равно не рвались бы сюда попасть – слишком давил тут на человека Шпиль. Давил на того, кто знал – наверху ему никогда в жизни не оказаться. Если не считать пары спровоцированных недобитыми антигуманистами попыток штурма подступов к Шпилю, здесь всегда было тихо и спокойно. Людей почти не было. 
 Улисс выбрался из кэба, взмахом ай-би расплачиваясь за недешевый час использования парковочного места – пусть постоит прямо здесь, нужно иметь возможность покинуть это место в любое мгновение. Пусть это видит и наверняка уже расположившийся здесь объект. Нарочитое прибытие, нарочитая осторожность. Сегодня все будет нарочитое. До поры. 
 У края платформы, всего в тридцати шагах от парковочных площадок, небо как-то разом очищалось, отпуская измученное солнце на волю и с еще большей силой заставляя сиять белоснежную волнующуюся простыню плотного тумана, постепенно, в отдалении изгибающегося вдоль направляющих огромного, почти идеального цилиндра. Яркий свет ладонью лег на щеку Улисса, и тот чуть не отдернулся от этого ощущения. Так вот что привиделось в неожиданно явившемся к нему сне. Он был здесь, у подножия Шпиля. И там было еще что-то… 
 Улисс отбросил некстати отвлекающие его мысли, спускаясь по широкому эскалатору на бетонное поле. От посадочных площадок к порталам башни спешило несколько непривычных к здешнему холоду людей в длинных пальто. Кто-то вальяжно, с чувством собственного достоинства, шествовал в обратном направлении, судя по радиусу – к площадке частных винтолетов. Не решаясь покуда пускать в ход свои таланты Соратника, Улисс видел теперь вокруг в пределах видимости лишь одну сверкающую пустоту и безлюдье – собственные наблюдатели Улисса, расположение каждого из которых он знал с точностью до метра, отсюда тоже не чувствовались ни единым отблеском их пристального внимания, так велики здесь были масштабы на фоне общей скученности остального мегаполиса. Здесь не спрятать оружие, здесь не устроить ловушку. Улисс очень надеялся, что этот факт очевиден не только ему. Пусть противник будет уверен в себе. Тем проще ему будет допустить ошибку. 
 Да, место было выбрано идеально. 
 Нужно теперь только дождаться. А потом просто – поговорить. 
 Бетонная равнина, стоило только Улиссу выйти из-под защитного колпака, встретила его знакомыми ледяными оплеухами ветра в левую щеку. В левую, всегда – в левую. 
 Улисс снова и снова осматривал по очереди всех находящихся на площади. Мастерство Соратника применять было нельзя, приходилось пользоваться тривиальной оптикой очков. На них подавалась информация с тысяч следящих камер самого Шпиля, а также окружающих зданий. Однако ни один из пятидесяти спешащих сквозь ветер людей не казался подозрительным. Все слишком спешили по делам, никто не оглядывался по сторонам, ни на одном не обнаруживалось действующих спецсредств. Неужели Улисс ошибся в своих расчетах? Наемник должен быть здесь заранее, он должен осмотреть территорию, а потом начать отслеживать появление Улисса. Они договорились, что наемник подойдет сам, к человеку, который остановится посреди юго-восточного радиуса площади в назначенное время. 
 Наемник. Как он там сказал? Просто – поговорить? Да он готов вцепиться тому в горло при первом же подозрении. Нужно отдавать себе отчет, этот человек может оказаться потенциальным Соратником, а враг с такими возможностями, не сдерживаемый ничем, кроме собственных желаний и стремления выжить, – страшен. Если у Корпораций все-таки есть небольшой шанс объединиться и превратить их жизнь в ад, то этот человек способен просто уничтожить Корпорацию. Если Улисс его не остановит. 
 Секунды в голове постепенно превращались в бой набата. Где же он… 
 Снова и снова круг за кругом Улисс пробегал глазами подозрительные фигуры. Нет. 
 Нулевая готовность. Наблюдатели, ищите подозреваемого. Гнездо, по команде приказываю открывать огонь на поражение. 
 Почему до сих пор молчит Ромул… он должен знать, что здесь происходит, мимо него не проходит ни одна операция. Что должно случиться, чтобы он наконец вернулся к жизни? Смерть еще одного Соратника? 
 Улисс жестко оборвал непрошеные мысли. Контроль, сейчас важен контроль над ситуацией. Сообщение Ромулу было отправлено за полчаса до операции, не важно, что это лишнее. Он просто поступил так… на всякий случай. Потом будем разбираться. 
 Так, хватит. Минус тридцать секунд. 
 Улисс выключил очки, ставшие обычной прозрачной оптикой для ценителей старины со слабым зрением, и быстрым твердым шагом направился точно по радиусу, на ходу разворачивая внутри маховик хрустального мира. Не выпускать его наружу, держать в себе. Наемник, если он существовал в этой реальности, умел экранировать себя от других избранных. Улиссу никогда в жизни не приходилось это делать, но наука в том нехитрая. Главное – контроль, повторял им всем на этапе обучения Ромул. Улисса учить почти не пришлось, он успел вволю набаловаться своим даром до того, как стал в ряды Соратников. Сегодня учеба продолжится. Как драться с другим, подобным тебе. И побеждать. 
 Секундомер тикал и тикал, вплавляя свой ход в заполнившую все вокруг реку времени. 
 Победа – любой ценой, а вот в чем она сегодня состоит? Смерть наемника? Неправда. Это не победа, а поражение. Нужно получить от него информацию, а затем уговорить работать с ними. А если это действительно окажется новый Соратник – вот это будет настоящая победа. 
 Еще один… Корпорации вечно не хватало исполнителей, аналитиков, боевиков-агентов. Многое могли сделать простые люди, но слишком многого они не могли. Время летело стремительно, план «Сайриус» отнимал все больше сил, и все меньше их оставалось на тривиальный контроль за ситуацией – перехват и предотвращение активности Корпораций, на развитие инфраструктуры связей, на лишние пять минут свободы. Смерть Жана Армаля – Соратника Урбана проломила огромную брешь в планах Ромула, и новый Соратник должен будет ее заполнить. Только так. 
 Я на месте. Активность? 
 Вас понял. Активности не наблюдаю. 
 Последний шаг Улисса пришелся ровно на последнее продергивание индикатора. Ноль-ноль секунд. 
 Где же он? Неужели сорвался с крючка, что-то заподозрил? В последний момент повернул обратно? 
 Отследить все прибывавшие транспортные средства за последние три часа, установить личность каждого появлявшегося поблизости от объекта. Выполнять! 
 Кажется, он теряет контроль. Собраться. 
 Хрустальный мир бурлил внутри него, стремясь выплеснуться наружу. Нельзя. 
 Что-то неуловимо изменилось в окружающем мире. 
 Доклад. 
 К юго-западному радиусу причаливает зафрахтованный чартерный винтолет с группой пассажиров. Пятнадцать человек. Женщины, дети, взрослых мужчин трое – шестидесяти, восемнадцати и двадцати пяти лет. Последний – пилот, кабину не покидает, собирается освободить площадку. 
 Держите группу, докладывайте о малейших деталях. 
 Улисс нарочной расслабленной походкой прошелся в сторону Шпиля, разворачиваясь к уже показавшейся в воротах портала группе. Ветер сносил звуки, но даже отсюда Улисс успел заметить широкую жестикуляцию и раззявленные рты развеселой компании. Высший эшелон местного представительства одной из Корпораций решил коллективно отпраздновать шестидесятилетие любимого начальника. Мальчик этот смазливый здесь тоже неспроста – с корпоративной этикой такие вещи по идее расходятся, но несильно. Остальные – секретариат, жена, парочка ее подруг. С размахом живут люди. 
 Улиссу стало противно. Отличное прикрытие для первого знакомства, мистер наемник. Если это не вы, а, как вариант, ловушка, поставленная на Улисса разведотделами сговорившихся Корпораций, – все равно слишком топорно. Лучше было прямо подойти, как договаривались. 
 Работаем. 
 Улисс давно уже привык, что повернувшийся спиной противник подсознательно кажется более уязвимым, неготовым к нападению и обороне. Эта ошибка стоила многим жизни. 
 Ветер осатанело рвал на Улиссе плащ, но тот не обращал внимания на мелкое неудобство. 
 Даже с выключенными очками ему было нетрудно проследить каждый шаг каждого из приближающихся людей… 
 Только тут Улисс понял, что изменилось в окружающем мире две минуты тридцать пять секунд назад. 
 Его рывок впоследствии не сумели воспроизвести уцелевшие камеры – только размытая тень метнулась в группу приближающихся людей. 
 – Кора, что ты тут делаешь… уходи, сейчас же! 
 Время послушно остановилось, не давая сердцу удариться о грудную клетку. 
 Да, это была Кора. Только лицо у нее было другое. Рост другой. Волосы – не такие. 
 Он все эти годы считал, что Кора – скрытый Соратник. Так долго в это приходилось лишь верить, что вера в нем почти угасла, так и не разгоревшись вновь после того, как он ее встретил. 
 С чего Улисс решил, что наемник – мужчина. 
 Все рушилось. Улисс видел, как у Коры в глазах навстречу тревоге приходит холодная ненависть. Он хотел переговоров… переговоров сегодня не будет. 
 Улисс даже успевает что-то прошептать. 
 Не может быть… за что… 
 Он все-таки довел до конца свое расследование, как того хотел Ромул. 
 На ее груди сквозь одежду переливался знакомый образ. Отпечаток сознания того, чей последний взгляд в момент гибели был спокоен и решителен. Знак, который оставил Армаль. Улисс успел горько про себя усмехнуться. Ты не помог мне, Соратник. Я оказался глупее, чем ты обо мне думал. Этот знак был виден еще при прошлой их встрече. Нужно было только заставить себя его заметить. Улисс – не смог. 
 От сокрушительного удара Коры вспыхнуло небо. 
 И тогда его хрустальный мир сам хлынул наружу, вспарывая вселенную надвое. 
 
 * * *
 
 Странный это был разговор, странный и страшный. То вслух, то про себя, он уходил куда-то в темноту пространства, отражаясь едва слышимым звоном его хрустального мира. Два почти человека, два почти Соратника, два почти друга пытались объяснить самим себе, что их связывает. 
 Общего было мало. 
 Я вспоминаю себя, тогдашнего, и вижу бледного парня с безумным подобием стрижки и первой растительностью на избитом лице. Да, я, наверное, должен был вызывать подозрение одним своим видом – такими выбираются из нередкого в жилых кварталах побоища стенка на стенку, все против всех, когда в ход идет выломанная невесть где арматура и куски расковырянного бетона. Странно, откуда бы такие отметины… разве что это были следы моего неудавшегося проникновения в башню Корпорации, там, в полуистертых воспоминаниях, все что-то рушилось… а может, я так выглядел в ту пору и без посторонней помощи – покидая тело с волнами безумной боли, чуждая электронная начинка оставляла после себя такие жуткие отметины, что никак не могли зажить с момента пробуждения. 
 Однако мой физический облик был не самым сильным впечатлением для внешнего наблюдателя. На моем лице в тот миг была написана крайняя степень физического и эмоционального истощения. Бледная кожа, черные тени ввалившихся щек, заскорузлые потеки сцементированного городской пылью, так и не смытого пота, прозрачные кисти рук, дрожащие пальцы. 
 Но глаза… эти глаза горели огнем эйфории от пережитого, от переживаемого здесь и сейчас с запасом на годы вперед. Огнем, который во мне разжег человек, назвавший себя Ромулом. И если я в той комнате представлял собой весьма необычное зрелище, то он… он был куда более интересным объектом для исследования. 
 Высокий лоб, переходящий залысинами в короткий ежик темных, но с яркими подпалинами седины волос. 
 Скуластое лицо азиата при широком арийском подбородке. 
 Водянистые карие глаза, намертво вмороженные в глубокие глазницы. 
 Тонкие, сморщенные, словно высохшие губы, стянутые в две неровные линии. 
 Сутулые плечи, переходящие в степенно колышущуюся грудь атлета – широкую, обремененную тяжелой мускулатурой, ясно различимой даже под грубой тканью обычного рабочего хэбэ. Прямая спина, откинутая назад голова, странно искривленные, словно не один раз переломанные руки. 
 В этой фигуре не было ничего особенного, если бы не все перечисленные противоречия – плечи клерка, руки каторжника и грудь спортсмена, интернациональная скульптура лица, блеклые невыразительные глаза… в которых можно было утонуть целиком. 
 И все это не покоилось каменным изваянием, а продолжало жить словно отдельной жизнью – тонкие пальцы лежали на коленях, то и дело подрагивая как от удара током, тело все время перемещалось из позы в позу, словно привыкнув жить собственной жизнью в отсутствие хозяина, глаза смотрели на меня в упор выжидательно и строго, а жадно сжимающиеся после каждого слова губы находили в себе силы снова разжаться и говорить, говорить, говорить… 
 – Система обеспечения, жизненный круг вовлеченных в наше дело людей, посвященных и просто сочувствующих, мы условно назвали Корпорацией. Корпорацией без названия. В мире, где все поделено на сферы влияния, где распределены квоты ресурсов, территорий, населения, в мире, который возник после катастроф и войн первой половины века, в подобном мире уже недостаточно было действовать внутри системы на разных ее уровнях, нужен был централизованный посредник в комбинациях между враждующими или вовлеченными в конкретный момент в прямой конфликт корпорациями и остатками силовых государств Америки, Африки и Азии. Вначале была создана разветвленная сеть независимых компаний, заводов и лабораторий, все это, помноженное на сети агентов влияния, оперативников под прикрытием или просто завербованных лиц на ключевых постах, и стало впоследствии Корпорацией, какой мы ее знаем теперь – незримый сильный, агрессивный вектор силового воздействия на систему изнутри. Вектор, призванный не просто кого-то защищать, кого-то контролировать и кому-то помогать, а вектор, влияющий на всю систему целиком, двигающий ее в том направлении, в котором необходимо. 
 Но даже слова время от времени умолкали, выпуская на волю то, что скрывалось за телесной оболочкой существа по имени Ромул. 
 И тогда я чувствовал, как передо мной разверзается бездна. Она была похожа на колючую изнанку вселенной, которую я называл моим хрустальным миром, но была совсем иной. Невероятно сложной, наполненной постоянным движением… и волей. Тем, чего не хватало в этой жизни мне. 
 Великий океан бурлил в этом человеке… нет, человеком я его уже не считал, невольно начиная сомневаться и в собственной роли на этом свете. 
 – В наших руках сконцентрированы колоссальные ресурсы и возможности. Если в Европе, зажатой в трех мегаполисах, борьба за жизненное пространство идет ежедневно, и скоро будут поглощены последние остатки независимых структур, включая муниципальные и союзные юрисдикции, то на восстановленном севере Африки, в бассейне Амазонки и в Юго-Восточной Азии мы контролируем десятки тысяч квадратных километров промышленных зон и сельхозугодий. Весь научный потенциал Корпораций служит нам источником технологий и основой для собственных разработок и исследований. 
 Передо мной постепенно вырисовывалась сложнейшая схема десятилетиями складывающейся виртуальной финансово-политической структуры по имени Корпорация. Тысячи связей расчерчивали Землю, уносясь в пространство космоса к лунным и марсианским куполам постоянных экспедиций, возвращаясь обратно знаниями, которые овеществлялись и снова превращались в связи. 
 Во всем этом важнейшее место занимал сам Ромул, а также подобные мне, видящие изнанку пространства, чувствующие друг друга насквозь на расстоянии тысяч километров. Между нами было что-то общее помимо скрытой власти над Корпорацией, с ее людьми и возможностями. То, что объединяло нас, нуждалось в наименовании. И его мне подарил Ромул. 
 – Корпорация живет своей жизнью, опираясь на волю, знания и стремления отдельных людей. По большому счету эта система может существовать в режиме самоподдержания, ей не нужны командиры, ни формальные – в виде заседателей высоких кресел на верхних уровнях башен в центрах мегаполисов или в огромных дворцах оставшегося «зеленого пояса», ни неформальные – подобно террористическим группировкам с глубокой конспирацией и столетней историей. Однако в таком виде Корпорация не в состоянии ставить себе цели. Она живет, собирает силы, но силы эти некому и не к чему приложить. Она – просто сдерживающий фактор, не дающий другим корпорациям разрушить хрупкое равновесие медленно погрязающего в недостатке ресурсов мира. 
 Ромул поднялся с кресла и принялся яростно ходить по комнате, натыкаясь на предметы. Он это все говорил не мне – самому себе. Чтобы помнить. Чтобы помнить. 
 – Ты – и еще восемь подобных тебе, проснувшихся ото сна, разысканных в глубинах мегаполисов мира. Вы – Соратники, вы способны быть на острие меча, делать то, на что не способны другие, планировать и доводить до конца операции, на которые обычным людям понадобятся годы кропотливой подготовки и которые при этом могут закончиться ничем. 
 Я не знал, как на это все реагировать. Слова назвавшегося Ромулом дышали жаром печей нацистских концлагерей и скрежетали песком погубившей десятки миллионов человек Сахары. Но за этими словами стояло нечто другое, неподвластное передаче словами. Нечто жуткое, нечто еще только предстоящее – и я чувствовал, что мне суждено это пережить, и пережить не одному, а с людьми, которые пойдут за мной, не за Ромулом. Кто такой Ромул… призрак, легенда. Люди будут знать лишь о Соратниках. 
 – Вы – сердце этого человеческого моря. Майкл, ты это почувствовал там, посреди мегаполиса, когда сумел освободиться. Это все – твое, это все – ваше. Уже ваше, по праву рождения. Соратники… это имя придумала Лилия, она называла вас Соратниками, имея в виду меня… но не мне вы соратники, а лишь друг другу. Ваше право вести человечество, ваша обязанность, ваша необходимость. Альтернатива этому – лишь смерть, да и она, я знаю, ничего не изменит. То, что стало личным горем каждого из вас, может стать горем для миллионов, а может стать дорогой к свету. 
 – Почему этот свет должен быть твоим светом, Ромул? 
 Это первый вопрос, который я осмелился тогда задать. Первые слова после того, как узнал о смерти матери. Да, Ромул помог мне отодвинуть на второй план свое горе. Потому что, увидев черное зарево за его спиной, уже нельзя было думать о другом. Даже мне. Боюсь, обычный человек, коснувшись этого колючего взгляда, мог просто умереть. И эта смерть была бы для него избавлением. Мне такого счастья не было дано. Ромул тут был абсолютно прав. 
 – Ты уже знаешь ответ. Я не несу свет. Как бы я хотел быть носителем света в окружающей меня тьме. Но нет. Я несу с собой такую кромешную тьму, какой человечество не знало с самого своего рождения. 
 – Выходит, эта тьма – все, чем я и… они можем довольствоваться? 
 Я уже тогда мысленно проклинал себя за идиотизм и паранойю, словно сошедшие с плакатов, пропагандирующих здесь и там абстрактную «свободу». Свободу от чего? От самого себя? Я знал, я чувствовал, что назвавший себя Ромулом – прав, но я должен был до конца уяснить, как глубока та бездна, в которую я должен буду нырнуть. 
 Сам. Без страховки и обратного билета. Вслед за остальными. Туда, где уже царил Ромул и его страшная правда. 
 – Ты хочешь знать правду. Ты хочешь понять, зачем мне Соратники. 
 Ромул снова остановился, склонившись к самому моему лицу, так что я невольно отшатнулся подальше от этих глаз. 
 – Я слишком много времени потратил на становление Корпорации. Из-за нее я даже не успел толком сгладить самые опасные углы современного мироустройства тогда, когда это еще было возможно. Я не смог спасти миллионы жизней, потому что у меня не было Корпорации. Я не смог этого сделать, потому что был занят ее строительством. Теперь она есть. И вы займетесь тем, что сможете исправить. Я же еще долго, очень долго буду занят основной моей задачей и останусь тем, кем я явился в этот мир. Носителем ужаса. 
 И тогда померк свет. Показалось то, что мучает меня до сих пор. 
 Мрак. 
 Бесконечный мрак вселенной. 
 Это человеческому взгляду он кажется полным жизни, сверкающей россыпи вечного света, который настолько древнее человека, что кажется правителем этой распахнутой навстречу самой себе бесконечности. 
 Для меня в тот миг космическое пространство предстало своей изнанкой, истинной стороной бытия, включающей все бесчисленные его законы. Космос был пуст, холоден и одинок. Я не мог ухватиться даже за малейший отзвук своего хрустального мира, я висел в безжизненной пустоте, вещь в себе, лишь изредка улавливающая какие-то слабые подрагивания удушающего спокойствия мирового океана пассивной энергии. 
 Я на века раньше почувствовал вслед за Ромулом то безумное одиночество, что предстояло пережить человечеству во время Века Вне. Мне хватило крошечного мгновения, чтобы понять – великое Пространство чуждо всему живому, потому что слепо, холодно, безжалостно и наполнено таким невыразимым одиночеством, какого не знал до того на Земле ни один человек. 
 Земля. Я почувствовал ее, несмотря на пропасть пространства. Лишь одна из слабых искорок, рябящих на натянутой мембране моего осиротевшего хрустального мира. Желтый карлик, ставший домом для голубой планеты, миллиарды лет свивавшей свою спираль вдоль галактических эквипотенциалей. Будь в тот момент при мне обычное физическое тело, я бы разрыдался от счастья. Она там, планета, которую многие уже почитали могилой для задыхающегося человечества, но теперь я видел – ничего другого у нас нет и впредь не будет. Мы можем обрести новый дом на других планетах, но нас никогда не оставит глубинная тоска об этих небесах, цвет которых навечно застыл в наших генах, об этом солнце, лучи которого грели наших далеких предков на протяжении миллиарда лет, вкус этого моря, которое качало первые колонии живых микроорганизмов на своих волнах. 
 Нет. 
 Внезапная догадка пронзила меня навылет, подобно молнии. 
 Дело не в небе, не в траве и птицах в небесах. Что осталось от них всех в конце XXI века… Моя память напряглась, возвращая к жизни знакомые образы моего хрустального мира. На самом их дне, под толщей моей воли, наслоений вещества и тончайших полевых структур я чувствовал нечто, что не было объяснимо. Теплое море доброты и сострадания было уложено в основание земной жизни. То, без чего я так тосковал в пустоте пространства. То, что важнее всего остального. Колыбель. Моя. Ромула. Соратников. Я чувствовал: мы, как и все живое, происходим из этой тончайшей материи. Мы – непосредственные ее порождения. 
 А значит… 
 Я не успел додумать свою отчаянно свербевшую в сознании мысль. 
 Что-то изменилось в вечной тишине и пустоте. 
 Что-то ощутимо плотное двигалось на меня сквозь пространство, в котором гравитация свивала воронки из серебристой пустоты посреди пустоты бесконечно-черной. Случайность. Невероятная случайность. Земле и этому безымянному уплотнению в ткани пространства в этой вселенной было суждено встретиться. 
 И теперь я оказался на его пути, беззащитный и одинокий, незримый, но ничего не могущий поделать с ходом вещей. Я мог лишь наблюдать, как в противоположном от Земли квадранте пространства по очереди начали гаснуть звезды, загораживаемые чем-то еще очень далеким, но уже теперь отчетливо несущим мне угрозу. Нет. Не мне. 
 Армада росла. Между клочками темной материи начали сновать крошечные злые искры. Сложнейшие па приближавшейся ко мне массы не оставляли мне вариантов – за ней стояла чья-то воля, настолько чуждая, что я не мог ее ощутить, вычленить взглядом из мешанины взнузданных сил физической вселенной. 
 Настолько агрессивная, что я почувствовал, как внутри меня поднимается из тайных подвалов души самое сокровенное, что есть у человека – его внутренний зверь. Зверь чувствовал врага. Врага лютого и беспощадного. Ему ничего от нас не нужно. Ему достаточно, чтобы нас просто не было. 
 Нечто колючее, вспарывающее пустоту жесткими плоскостями, степенно и размеренно, без рева перетруженных двигателей и прощальных вспышек реактивного потока высокоэнергетических частиц, неслось в сторону Солнца, притягиваемое разнесшимися на две сотни световых лет модулированными радиоволнами. Как мало оказалось у человечества времени для возмужания. Уже самим фактом своего существования мы оказались втянуты в события, которые потом миллиарды лет будут разноситься эхом по вселенной. Нам не повезло. 
 Сознание еще пыталось мыслить, но основные силы уже уходили на другое – расчет. 
 Расстояние, вектор импульса, гравитационные поля, кривые траекторий. Пересчет массы вражеского флота на идеальную мощность. Откуда я знал, как это делается? 
 Флот движется в обычном физическом пространстве, не важно, как он сюда попал и сколько летел от точки выхода. Если эта ситуация сохранится, у человечества остается меньше трехсот лет. А потом… 
 Яркая вспышка разорвала пространство, сметая с моих глаз черную пелену мертвой части современной вселенной. В затылок мне жалило потоками радиации наше родное Солнце. Внизу, подо мной, неспешно вращался, сверкая ярчайшей белизной, шар планеты. 
 Ни единого просвета в сплошном недвижимом коконе, окутавшем то, что было когда-то Землей. 
 Я чувствовал, как там, на дне гравитационного колодца, мелькают злые тени, завершая начатое. Температура на поверхности приближается к показателям Венеры, кислород выгорел, атмосферу вместо азота стремительно заполняет метан. Ничто живое не могло остаться под этим снежно-белым саваном. И все равно мельтешат юркие осколки громадины, замершей на стационарной орбите у меня над головой. Они выполняют приказ. 
 Ни один обломок не скрашивает пустоту пространства – планета сдалась без боя, ей нечего было противопоставить агрессии подготовленного, сильного и хладнокровного врага. 
 В отчаянии я потянулся навстречу родному миру, без которого так тосковал в тишине и мраке пространства. Попытаться помочь, спасти хоть что-то, унести с собой пускай мельчайшую частичку… 
 Земля была мертва. 
 Всего долю мгновения я прожил с осознанием этого факта, но мне его хватило на всю оставшуюся долгую жизнь Соратника. 
 Хватило для того, чтобы раз и навсегда поверить Ромулу. 
 Ему не нужна была Земля под властью Корпорации. 
 Ему не нужна была Корпорация под властью Соратников. 
 Ему не нужны были Соратники под властью Ромула. 
 Ему нужна была Земля. Живой. 
 И теперь я, как и он, был готов ради нее на все. 
 Ромул не кривил душой, когда говорил, что он несет с собой кромешную тьму. Он сам был воплощенной тьмой. Но тот, кто помнил яркий блеск непроницаемого облачного покрова над некогда голубой планетой, все-таки мог разглядеть в этой тьме крошечную искорку надежды. 
 Что-то произошло в окружающей вселенной. 
 Какая-то легкая рябь пронизала пространство. Я почувствовал, как падаю, продираюсь, прорываюсь сквозь незримые тенета материального мира, двигаясь и оставаясь на месте. Это уже был другой мир. Почти такой же. За малым исключением. 
 Земля погибала, но продолжала биться. В плотном облачном слое, окутавшем планету, уже не царили черные искры вражеских истребителей, их стало куда меньше, они сбились в плотные группы, отбиваясь от невидимых мне отсюда крошечных летающих машин. 
 Что-то продолжало противостоять чудовищным ударам из космоса, какая-то сила, отделившаяся от остального мира, погрязшего в дрязгах всесильных Корпораций. Обычные люди, никакие не Соратники, держали эту оборону. С обреченными лицами, они кидались в бой и гибли, гибли… но удерживали врага на какое-то время. Кажется, планетарная оборона еще держалась на антарктическом материке, работали в воздух зенитные излучатели, последние остатки орбитальной группировки жалили врага, стационарные космические станции, изодранные в клочья, детонировали в гуще вражеских построений, заваливая космос обломками. Для чего эта бессмысленная игра в медленную смерть, если силы все равно слишком малы. 
 Эта реальность тоже была полна боли, в ней тоже Землю ждала неминуемая гибель. Но здесь человечество оставалось жить. 
 Стремительные обводы трех боевых кораблей с налета ринулись в атаку на врага, поливая пространство реверсными потоками излучения из двигательных установок, выводящих миллионы тонн конструкций в плоскость эклиптики. 
 Это пришла помощь. Едва успели. 
 Я стоял посреди комнаты и отчаянно моргал глазами, пытаясь отделаться от страшного видения. Видения ли? Такой реальной может быть только сама жизнь. 
 – Это возможные исходы того, что начал делать ты, Ромул? 
 Ромул глядел сквозь меня, отвечая не на мой вопрос, а чему-то своему, каким-то своим мыслям, оставшимся для меня тайной. 
 – Я с самого возвращения только и делаю, что кручу в голове этот образ – белая планета, укутанная похоронным саваном. Столько жизней… ты видишь в этом всем смысл? 
 Мне показалось, или слово возвращение было произнесено с какой-то особой интонацией? Возвращение – откуда? 
 – Я видел. Ты мне показал. 
 Он все-таки отвлекся на меня, прислушался. 
 – Да? Тогда скажи, вот это человечество, то, что от него там осталось… оно способно выжить? Оно достойно дальнейшей истории? Или лучше ему закончиться прямо там. Не будет других жертв. 
 – Это только начало, да? 
 – Да. Это только начало. Война будет и дальше. Там – ничего не кончится. 
 И тут я спросил его прямо, задал тот самый вопрос, который меня мучает до сих пор, хотя ответ я знаю уже так давно. С того самого первого разговора. 
 – Мы должны позвать на помощь? 
 – Да. Должны. Создать транспорт, найти этих… на белых кораблях, похожих на птиц. Я знаю имя – Симах Нуари. Он спасет человечество от истребления. Мы должны сделать выбор только лишь затем, чтобы у нас впредь был хоть какой-то выбор. Но, знаешь… я уже сейчас мечтаю о смерти. А ты? 
 – Когда ты мне сказал о смерти мамы, я тоже почувствовал это. Но сейчас во мне что-то очень сильно изменилось. 
 Ромул поднял глаза и… просто на меня посмотрел, как смотрят люди. Просто. Глазами. Ромул, вдруг, разом, стал похож на человека. Он вообще из нас всех всегда оставался самым человечным. 
 – Изменилось… в тебе многое изменилось… но в нас еще больше изменится, если мы сможем отстоять тот рубеж, дойти до него – и отстоять. Потому что Землю мы должны будем оставить. И начать новую жизнь там… там… 
 В его голосе я узнал то сумасшедшее одиночество, которое я испытывал в пространстве. 
 – Оставить Землю? Но как же… 
 – Она погибнет все равно. Нам придется возрождать ее для себя у других солнц. Мы сами должны будем стать для человечества его Землей. Новой Землей. Мы. Вместо нее. В этом смысл Соратников. 
 Я стоял и старался не глядеть в его сторону. Это… звучало кощунственно. Как кто-то, пусть сто раз такой же сильный, каким сильным был в моих глазах Ромул, может заменить эту… это… у меня до сих пор нет слов, чтобы описать то, что описать невозможно. Но при чем тут я? При чем тут такие, как я? Что мы можем? 
 – Мы можем все. Мы – дети Земли. Колыбель нашей жизни росла вместе с ней. Совершенствовалась, усложнялась, набирала силу. И однажды вошла в соприкосновение с человеческим разумом, наиболее близким к ней по возможностям, ее же продуктом. Так родился первый избранный. Так родился ты, так родился я. Все – одинаково, и каждый – по-своему. Некоторые из нас ближе к физической природе бытия – им дано управлять, составлять планы и их реализовывать. Некоторым ближе человеческая душа – им дано становиться частью этих людей, наделять жизнь высшим смыслом, двигать человечество вперед. Некоторым ближе разум как универсальный исследователь природы бытия – им дано искать там, где его, кажется, нет вовсе, им дано учить, им дано устранять непонимание и излечивать конфликты. Нас – мало, очень мало. Всем достанет работы, титанической, многотрудной. Прежде всего – над собой. Собирать извне силы, выращивать себя в нечто большее, что ждет нас далеко впереди. 
 Ромул всегда разговаривал так, будто пытался самому себе что-то доказать. Всегда, сколько я его помнил. 
 – Но помимо нас есть еще и другие избранные. Совсем другие. Они не видят ничего вокруг себя. Они видят только время. И никогда не станут Соратниками, они и заметить Соратника могут лишь с великим усилием. Просто заметить… 
 – Это были их… видения? 
 – Нет. Это были мои. Я сам немножко один из них. И поэтому мне не стать Соратником. Нужно подождать, нужны силы… и силы эти придется отбирать у самого страшного нашего врага – времени. 
 Время. Пожалуй, это был первый день в жизни Майкла Кнехта, когда он по-настоящему понял значение, смысл и цену времени. Кого винить в том, что этот день был для него последним. Он уступил место Соратнику Улиссу. 
 Как же просто это представить, понять – витает в пространстве сгусток сложнейшей самоорганизованной полевой структуры, ничуть не более живой или разумный, чем каменно-металлический шарик, укутанный в тонкую оболочку из воды и азота, что стал колыбелью для человечества. Истинная природа этой колыбели неизвестна пока даже Ромулу, но иногда случается в ней нечто, что порождает самостоятельный, обладающий памятью и волей конденсатор рассеянной вокруг энергии. И вот иногда, в одном случае на миллиард рождений, этот сгусток вступает в связь со слабым, грубым, но чем-то близким ему человеческим организмом, его сознанием, его волей и памятью. Этот конгломерат полевых и биологических фильтров начинает накачивать себя энергией, делая из человека избранного. 
 Человеческое сознание, подарок миллиардолетнего сложнейшего объекта, именуемого Землей, деформирует своего незримого спутника, наделяя его своими чертами. И однажды, когда будет перейден некий неизвестный покуда никому порог, накопленная энергия выплеснется наружу, заполняя пространство и подчиняя окружающее своей воле, как подчиняет Соратник свой хрустальный мир. Что будет тогда – неизвестно. Но тогда обреченная Земля тоже выплеснется во вселенную, навстречу своему новому будущему, новым битвам и новому выбору. Каждый раз – как последнему. И человечество станет прежним. Оно будет дома. У себя – дома. 
 Все это не нуждалось в объяснениях и рассказах, оно жило во мне ощущением далекого пути, на который я тогда вставал. Мы с Ромулом беседовали, он рассказывал мне про план «Сайриус», о жизни Корпорации, а я слушал, и мне не приходило в голову спрашивать, почему он мне доверяет самые сокровенные свои планы. 
 Ответ был и так понятен – моя память о черноте вечной космической ночи держала меня отныне в капкане чудовищного предсказания. Нет, не предсказания. Всего лишь одной из возможных ветвей реальности. Уже осуществлявшейся там – в глубинах иных времен. 
 План «Сайриус»… от него веяло вечным льдом. Казалось бы, самое глубокое и выстраданное желание человечества последнего столетия – убраться с запертой в тисках Корпораций планеты, найти свободу на просторах новых миров. Я знал – ничего мы там не найдем, кроме нацелившегося тебе в горло смертельного врага. И даже памяти об увиденных белоснежных кораблях было недостаточно, чтобы уверовать, будто нас кто-то ждет в Галактике с распростертыми объятиями. Но план был нашим единственным шансом. Сначала улететь. Потом вернуться. И сделать так, чтобы Земля продержалась до прилета помощи. 
 Всего-то. 
 Кучка нелюдей посреди океана оболваненных душ, погрязших в грязи, алчности и злобе на соседа по планете, по континенту, по мегаполису, по многоквартирнику, по лестничному блоку. Человечество должно излечиться от своей ненависти. Вот – задача, ради которой умрет Земля. Иначе – иначе она умрет безо всякого смысла. 
 Это был самый длинный из наших с Ромулом вечеров на двоих. С тех пор мы встречались все реже, а у него для меня находилось все меньше времени. Со смертью матери он стал мне, как и каждому из Соратников, вторым отцом. И как каждый отец, он стремился избавить меня от необходимости его поддержки. Не пройдет и нескольких лет, и полноправный, вошедший в силу Соратник Улисс останется один. Каждую секунду чувствуя каждого из своих братьев, каждую секунду чувствуя присутствие Ромула. Но полностью погрузившись в собственное одиночество. Однажды оно приведет эту историю к логичному концу. Но в тот день все это было только легким облачком на ярком рассветном горизонте. 
 Покидал ту комнату я с чувством наполненности новым смыслом. 
 Цель. Средства. Цена. Расплата. 
 Я видел цель. Я понял средства. Я признал цену. И я был готов к расплате. 
 Если бы знать, что она наступит куда раньше непередаваемого одиночества Века Вне. Если бы знать, что она наступит куда раньше грандиозной бойни Обороны, которая продлится чудовищные 22 года и оставит от двадцатимиллиардного человечества лишь крошечную горстку обезумевших фанатиков общим числом не более ста тысяч. Если бы знать, что она наступит куда раньше начала нашего мучительного стотридцатилетнего полета сквозь пространство. Если бы знать, каким именно будет следующий наш с Ромулом повод по-настоящему поговорить… 
 Ничего этого я, конечно, не знал. 
 Я вышел за дверь, бурля эмоциями, бурля энергией, с новыми силами, с новым пониманием. 
 Я вышел и встретил на площадке перед лифтами неприметного юношу чуть старше себя. Чуть сутуловатого, но крепкого, с цепким прямым взглядом и напряженным вниманием на лице. Казалось, от него ничто не могло укрыться в этом мире. Ромул просто знал обо всем, что происходит, а этот, и это было видно, мог при желании до всего докопаться. 
 Покачав головой, я вошел в кабину лифта, так и не попытавшись юноше ничего сказать. 
 У нас еще будет время познакомиться. Так я впервые повстречал того, кто стал мне больше, чем братом. Юношу звали Жан Армаль, но Корпорации он был известен под именем Соратника Урбана. 
 Было раннее утро, когда я выбрался из центра и в вагоне монорельса вынырнул на границе радиуса из подземных транспортных развязок на открытое пространство. Я проносился на пятидесятиметровой высоте меж громоздящихся башен коммерческих агломератов и любовался рассеянным светом восходящего солнца, дробящимся и переливающимся на стеклянных призмах простирающегося вокруг гигантского лабиринта мегаполиса. 
 Меня окружали миллионы, десятки миллионов людей, каждого из них занимали простые каждодневные заботы, кто-то строил планы грандиознее других, кто-то вообще думал только о завтрашнем дне. Я радовался солнцу и чувствовал – этот мир мне вовсе не враждебен, им нужно не управлять, укажи ему в нужную сторону, и он послушается тебя. 
 Вспомнил ли я в тот день о существовании тончайшей искры Коры на самой границе моего сознания? Наверное, нет. 
 Но я еще вспомню, обязательно вспомню. 
 Было ранее утро. Однако ночь уже была ближе, чем я мог себе помыслить. 
 
 Это было не похоже на простую потерю сознания. 
 Он почти ничего не чувствовал, но что-то обрывочное, трудноуловимое все равно прорывалось сквозь барьеры, поставленные вокруг себя сходящим с ума сознанием. Он не замечал ни грохота долбивших и долбивших в зенит разрывов, ни вспышек мертвенно-бледного пламени, обступавшего бот со всех сторон. Однако взгляд поминутно оборачивающегося на него сержанта, его пальцы на рукоятках креплений, шипение сходящего с ума информационного канала – все это почему-то никуда не исчезало, оставалось с ним, напоминая о чем-то, что иногда так хотелось забыть. 
 Миджер, ты в порядке? 
 Откуда они могут знать его имя? 
 Впрочем, не важно. Он им все равно не может ответить. Пусть думают, что хотят. Их волнует слишком много вещей сразу. Уцелеет ли подвергающийся одному тарану ударной волны за другой их десантный бот, сколько будет еще продолжаться эта свистопляска, выдержит ли Миджер до прибытия в медотсек. Им почему-то очень нужно было его спасти. Глупо. Его все тянущаяся из последних сил и последних капель везения жизнь – и так чудо. Сколько могут продолжаться чудеса. 
 Бот все-таки выдержал, только один раз в непрекращающемся хаосе космической бомбардировки опасно завалился на правый бок, но потом все равно выровнялся, набирая все большую скорость в направлении базы. 
 Через некоторое время Миджер почувствовал, что гул несущих генераторов стихает, и только тут понял, что к нему вернулся слух. Впрочем, никаких особых эмоций это открытие ему не доставило. Сил не было даже на то, чтобы удивиться собственной слабости. 
 В отсек бота ворвались люди в синих медицинских гермокостюмах. Началась какая-то суета, общий канал тараторил распоряжения, не давая Миджеру спокойно забыться. Все-таки нацепленную на него стандартную воздушную маску из числа десантных спецсредств сменила полупрозрачная гелевая присоска, принявшись устраиваться на новом месте с любопытством и упорством живого существа. Зашипела газовая смесь, отчего мир вокруг заметно потерял четкость, отдалившись куда-то, став еще более чужим и безразличным. 
 На запястья, бедра и грудь, стремительно освобождаемые от остатков брони, легли пучки проводов и трубок, уходящие куда-то за пределы видимости. Боли в местах проникновения зондов Миджер не чувствовал, только заметил, как некоторые трубки из белых стремительно окрасились бурым. Центральный давно подключен… значит, полостное кровотечение. 
 Тут его начало заметно колотить – то ли первые инъекции сделали свое дело, то ли начал сдавать организм. Давние семинары по полевой медицине всплывали в голове разрозненными клочками, лучше оставить эти бесполезные метания. Тут столько людей, они сделают, что смогут. 
 Расчерченный поперечными полосами потолок кабины покачнулся, заваливаясь набок. Мелькнули какие-то смутно различимые лица, потом показалось небо. 
 Яркое небо Имайна. 
 Оно кружилось, распахиваясь на всю вселенную, заполняя собой все, заставляя забыть боль, смертельную усталость, опустошение. 
 И тут налетел очередной черный ураган ударной волны. 
 Кажется, в тот момент Миджер все-таки потерял сознание. 
 Мир вернулся другим. 
 Пустынным, бесформенным, клубящимся маревом. 
 Миджер здесь был не один. 
 Перед собой он видел лицо, полное отчуждения. 
 Нет, не так, это было лицо человека, предельно измотанного, который держался из последних сил на той последней грани, которая превращает окружающий мир в зыбкий туман, а сам ты растворяешься в нем, подобно сахару в мутной горячей струе. И вот сквозь эту отрешенность, наблюдавший за ним человек пытался приблизиться, рассмотреть что-то нужное, что застыло сейчас в глазах Миджера. Эта тяга, этот едва уловимый на холодеющем с каждой секундой лице интерес к незнакомому человеку вполне сошел бы за обыкновенный бред его сознания, погруженного в сонное болото истощения. Но Миджер чувствовал, как этот взгляд одним своим касанием вытягивает, выпутывает его из липких тенёт безволия, безразличия, апатии. 
 То, что дает тебе силы, не может быть тобой самим. Невозможно вытянуть себя за волосы из болота. Значит, это все ему не чудится. 
 Нужно только суметь схватить руку помощи, в последний миг протянутую тебе извне, из глубин странного колючего мира, который раздирал твою плоть в клочья, густо орошая свои глубины сукровицей, но вместе с тем давал безмерные, безграничные силы. 
 Да, и ему тоже, с удивлением осознал Миджер. Странное видение дышало какой-то своей жизнью, потаенной, погружающей человека обратно в тепло и уют материнской утробы. Что же это… 
 Взгляд на отрешенном лице снова чуть дрогнул, отвечая взаимностью на жадный интерес оживающего с каждым мгновением Миджера. Только на этот раз то был не шаг навстречу, но движение устранения. 
 Колючий мир как бы нехотя, мучительно, с усилием стал мельчать, становиться плоской картинкой, лишенной многогранной красоты и проникновенности. А потом и вовсе растворился в бездне всезаполняющего тумана небытия. Оставив после себя все то же лицо да еще память и тонкое эхо той доброты, тепла и свежести. На секунду показалось, что там, за завесой, их было двое, два голоса, ведущих тайный диалог. 
 Миджеру неуловимым движением кивнули, и все тут же закончилось. 
 Отсек был сплошь затянут белым пластиком, по которому мягкое скрытое освещение бросало странные бесформенные световые пятна. Миджер скосил глаза, пытаясь понять, что с ним сотворили. Насколько хватало поля зрения, к его изголовью вели все те же манжеты трубок, а короткое шипение под ухом напоминало о дыхательной маске. Ничего особенного, обычные реанимационные мероприятия. Оттуда, где он одной ногой успел побывать, впору было выныривать в биокапсулу. 
 Что же с ним такое было? Неужели это восхитительное и непонятное видение сейчас растворится в новых мыслях, ощущениях, разместится себе в пыльных залежах старой памяти, а потом и вовсе забудется. 
 Почему-то Миджеру хотелось плакать при одной мысли об этом. Впрочем, если так случится, о том уже некому будет горевать. Если бы нашелся хоть кто-нибудь, кто мог бы объяснить, что он видел, что его вытащило, умирающего, безмерно уставшего от жизни. 
 Тот, чье лицо было таким же смертельно усталым. И глаза на этом лице были направлены не на Миджера. Они смотрели сквозь него, как сквозь призму, высматривая на просвет что-то важное. 
 Раздалось легкое шипение выравниваемого давления, в раскрывшийся клапан люка вошел незнакомый медик с нашивками полного капитана. Серьезно за него взялись. С чего бы такое внимание. Разве что – Миджер остался при этой мысли предельно бесстрастен – разве что он единственный выжил из всех групп, вошедших сегодня ночью в огневой контакт с врагом. 
 Сегодня ночью? 
 Капитан, сорр, сколько я здесь валяюсь? 
 Маска не давала говорить, но речевой генератор функционировал. Похоже, он единственный уцелел из всех систем нейроконтура. Капитан сперва внимательно и не торопясь осмотрел показания приборов где-то вне пределов видимости и лишь потом повернулся к Миджеру: 
 – Если вы об этом, стажер Энис, то обработка поверхности планеты уже завершена. Идет прочесывание местности силами флота. 
 «Обработка поверхности». Бомбардировка подошла к концу и, видимо, была успешной. Почему его это ничуть не волнует? 
 Сорр, сколько часов я здесь нахожусь и что со мной? 
 Чего со стажера взять. Никаких понятий о том, как разговаривать со старшим по званию. Пусть его. 
 – Не нужно волноваться. Вы здесь всего шесть часов пятнадцать минут. Вы вознамерились покинуть нас, но мы вам этого не позволили. Ничего страшного, всего лишь сильное общее истощение организма, длительное пребывание при активированном нейроконтуре, шок при перегрузке и отказе его систем, плюс другие повреждения, полученные во время боестолкновения. Хороший уход пару дней, и вы встанете на ноги, а вот имплантаты придется, сами понимаете, вживлять заново. 
 В этом голосе было довольно сарказма, но сарказма веселого, медик явно гордился проделанной работой, а едкие интонации нарочито задушевного языка матерей можно было вполне отнести на долю традиционного отношения вояк к планетникам – настоящий, мол, солдат бы сперва поинтересовался ходом операции, а уж потом… 
 Миджеру было все равно – и тонкости чужого юмора, и собственное чувство благодарности, которое никак не желало проявляться, и все прочее его теперь мало волновало. Ему нужно было докопаться до истины, что такое он видел. Все остальное в его душе было намертво выжжено, и ему еще придется учиться всему человеческому – заново. 
 Что его спасло. 
 Что? 
 Постепенно отходили какие-то лекарства, Миджер все отчетливей чувствовал свое тело. Его ломало и корежило, но это была боль выздоровления. Дайте время, и он выкарабкается. Теперь. 
 Мельтешили вокруг какие-то медики званием поменьше, рассматривали на боковом проекторе какие-то снимки, трехмерные проекции его костей бросали блики на их сосредоточенные лица, а Миджеру хотелось лишь одного – чтобы его оставили в покое. В нем не проснулось ни единой искры желания жить. Уже за то спасибо, что умирать ему тоже не хотелось. И вопрос о том, как ему с этим всем существовать лежал не в плоскости скорейшего выздоровления. 
 Зачем он остался в живых? 
 Зачем? 
 Медики куда-то делись. Миджер уже почти понял, когда в отсеке появилась мама. 
 Она глядела на него испуганными распахнутыми глазами и все бормотала что-то непрерывно, то принимаясь тормошить Миджера за увитую манжетами руку, то умолкая и принимаясь плакать. 
 Миджер плакать не мог, глаза стали сухими и шершавыми, мешая отвернуться, мешая прикрыть их веками, лишь бы не видеть… С того самого мига, когда Миджер сделал из строя шаг вперед, он не позволял себе ни на секунду вспомнить оставшуюся в пустом доме немолодую одинокую женщину. А ведь он бросил ее тогда, оставив наедине с собой. Сделал это осознанно. Нарочно. И теперь уже ничего не поделаешь, ничего не исправишь. 
 Та жизнь, что была у него в прошлом, в прошлом и осталась. Вместе с домом, вместе с памятью отца, вместе со всем тем привычным мирком, полным страха будущего и скорчевой эйфории. 
 Неужели у него было какое-то будущее? 
 Неужели? 
 Где-то позади пространства окатывающей его трагедии маячили с чуть виноватым, но все равно безмерно гордым видом две скособоченные фигуры – дядя Остин и сержант. Да, Миджеру повезло угодить в переделку и вернуться оттуда целиком, а не по кусочкам, которые еще нужно суметь собрать обратно. 
 Он отмахивает тем двоим свободной левой рукой что-то вроде приветствия, но смотреть на них – еще сложнее, чем сказать хоть слово маме. Вояки. Что они знают о войне. Что знают о ней все остальные. Ничего. Крошечный пятачок собственной жажды жизни, которая способна выжигать человека досуха, выплевывая обратно лишь мыльный пузырь, покрытый копотью и ржавчиной и наполненный мутным дыханием смерти. 
 Умереть в бою и правда проще… кто это сказал? Кто-то из его погибшего сквада? Уже не вспомнить. Память – хорошая штука, потому что очень короткая. Вот и мама забыла все хорошее, что было раньше, и погрузилась в пучину давно ей предначертанного горя. А дядя Остин и сержант – они забыли свою войну даже в куцей ее ипостаси, доступной для понимания обычного человека. Осталась только гордость за то, что они выжили. И теперь им кажется, что Миджер чувствует то же. 
 Нет. Эта война для него не закончена. 
 Потому что он еще жив. 
 Потому что. 
 Миджер продолжал вымученно улыбаться, но молчания не прерывал. Он еще успеет с ними всеми посидеть, поговорить. У него еще будет время. Но сейчас их присутствие тяготило, напоминая, как бывает слаб человек, у которого в жизни не осталось толком цели. 
 Где она у Миджера? 
 Неужели даже космическая бездна пространства не способна придумать для него тот образ, который сдвинет простого, маленького человека по имени Миджер Энис с этого невыносимого равновесия между жизнью и смертью. 
 В медотсеке разом настала тишина, так что Миджер невольно вынырнул из все глубже затягивающей его апатии, прислушиваясь к окружающей действительности. Мама, дядя Остин и сержант похожим движением склонили чуть головы, прислушиваясь к звучащим у них в ушах голосам. 
 Все трое выдохнули и как-то сразу засобирались. Мы еще к тебе заглянем попозже, тебе нужно отдыхать. Даже мама будто очнулась от острого приступа, посерьезнела лицом, разгладила складку между бровей, успокоилась. 
 – Выздоравливай, сынок. 
 Так мама называла Миджера только в далеком детстве, когда хотела, чтобы он проглотил лекарство или доел невкусную кашу. Что же им такое сообщили, что они так спешно покинули помещение отсека. Миджер остался один, но на этот раз это было одиночество, полное ожидания. 
 Тебя ждут… м-м… люди. 
 И это видение из недр небытия, послевкусие которого все еще жило в Миджере, даря крошечную, ничтожную надежду. 
 Трое появились в поле зрения как-то сразу, целиком. 
 Три затянутые в повседневный флотский комбинезон фигуры. 
 Ни знаков различия, ни сколь угодно узнаваемых черт на гладких безволосых лицах. 
 Мужчина в центре, крупнее остальных, широкоплечий, с чуть чрезмерной мускулатурой. Глаза серые. Особых примет нет. 
 Справа от него замерла женщина неопределенных лет, фигура несколько старомодна – слишком узкие бедра, едва угадывающаяся под комбинезоном грудь. Глаза темно-карие. Особых примет нет. 
 Слева так же синхронно стал мужчина, тоже неопределенного возраста, розовые глаза и предельно светлая, полупрозрачная кожа выдавали в нем альбиноса. 
 Все трое молча смотрели на Миджера, расслабленно уронив руки вдоль тела, отчего их позы только казались более напряженными. В любой момент они могли с такой же легкостью исчезнуть, сгинуть, раствориться в воздухе. 
 Три материальных, физически ощутимых человеческих тела. И ни капли в них реальности. Призраки. 
 Только этот тройной, скрещенный в одной точке взгляд. Ходили легенды, этот взгляд мог рвать саму ткань пространства, подчинять себе физические законы. 
 Легенды. 
 Само слово «Соратник» стало легендой. 
 Миджер осторожно, не мигая, не отрываясь, напряженно кивнул. 
 Трое кивнули в ответ. 
 За Миджером пришел тот, кто его спас. 
 Тот, кто стоял за усталым ликом. Не лицом – ликом. Такие встречались на старых иконах матери. Соратники заменили человечеству Бога. Которого, кажется, никогда и не было. А они – есть, они – существуют. 
 Миджер попытался приподняться, но не сумел, мешали бандажи и шлейфы зондов. Ладно. Можно поговорить и так. Если Соратнику было о чем с ним говорить. 
 – Миджер, ты хочешь задать какой-то вопрос. Задай, для этого я здесь. 
 За троих говорил тот, кто в центре. Может, именно он был носителем Соратника, хотя уверенности в том не было никакой. Миджер оглядывал по очереди всех троих. Проще считать, что остальные двое – лишь его адъютанты. Да, проще. Зачем, к чему… В голове была каша, но паники не было. С ним решила пообщаться главная загадка человечества. Живая тайна. 
 Почему – я? 
 Почему?! 
 Вопрос всплыл в памяти будто сам собой. Он уже успел передумать все, что может измыслить себе вконец запутавшийся человеческий разум. Нужно только извлечь эти залежи на свет. 
 Я не верю, что из-за того сигнала, что я все-таки сумел отправить. Слишком быстро туда добрались спасатели, слишком рано началась бомбардировка. Вы уже знали, где враг. 
 Ответ, которого хотел Миджер, начал звучать еще до того, как он договорил. Соратник знал все, даже этот вопрос. И язык матерей сам срывался с его губ – жесткими гранями, четко, отрывисто, как никогда не смог бы звучать даже язык отцов. 
 – Косвенной информации для анализа было достаточно. Конечно, любые дополнительные данные не помешали бы, но общая картина была ясна, когда поступили первые отчеты о точках огневого контакта. Если бы у вас не вырубило навигацию бота, командование флота поддержки вас бы отозвало еще в самом начале боя. 
 Но вы же… Соратник, вы же могли сами все увидеть, только протяни руку… Зачем было посылать нас? Я же чувствовал тогда, там… 
 Только Миджер вспомнил, как тут же это ощущение вернулось – короткие покалывания вдоль тела, будто статическое электричество, только другое, совсем другое. Соратник чуть ослабил контроль, и он тут же почувствовал. 
 – Ты понял, стажер? Мои возможности не безграничны, действовать незаметно на расстояниях в сотни километров – дело долгих часов. И если бы я допустил ошибку – враг бы все понял, тут же перестал бы бороться за жизнь и пустил бы все силы на отправку сигнала в пространство. Это была тонкая игра, Миджер. Заставить врага поверить в возможность победы. Нет флота в небе, нет штурмовиков, нет ничего, кроме небольшого гарнизона и горстки ополченцев. 
 Мы играли свои роли. Ни тяжелой брони, ни поддержки с воздуха, небольшой отряд, затерявшийся в лесу. 
 – Да. Вы играли отведенные вам роли. И другие играли. Мы все организовали огромный спектакль под открытым небом. И мы победили. 
 Но перед самой бомбардировкой, я помню, они уже знали, чего стоит опасаться, они могли успеть… 
 – Слабый сигнал погаснет в вихревых зонах на границе системы, к тому же мы с орбиты сумели экранировать порядка тридцати процентов доступного с поверхности телесного угла, да и достаточный для прохождения сигнал из-под поверхности послать не так просто, требуется специальное оборудование, радиолинзу нужно развернуть, запустить и отъюстировать. Мы тщательно слушали эфир, сообщения не было. Мы действительно выиграли эту битву. 
 «Мы». Это нарочитое местоимение почему-то все больше раздражало Миджера. Излишне акцентированная речь, почти-нечеловеческая, все эти мимолетно уловимые вторые, третьи, четвертые смыслы ускользающих слов. Где же он сам в этой стройной теории, где тут – гибель его сквада, где тут слезы его матери. Где это все? 
 – Ты не рад, что Имайн будет жить? 
 Я рад, вы это знаете. Все – ради него. Но что мне делать с этой радостью, она не ложится мне в душу, она как чужая. Мне пусто, мне одиноко, я не вижу во всем никакого смысла. Зачем я вам? Зачем ждали, вдруг я сумею выбраться, зачем вытаскивали меня оттуда, рискуя экипажем, зачем спасали меня здесь, когда я решил, что мне пора на покой. Зачем? 
 Впервые ответ потребовал у Соратника раздумья. Неужели он и правда не знал, что ответить? 
 Тот, кто говорил за троих, сделал осторожный шаг вперед, неотрывно глядя Миджеру в глаза, его лишенное малейших морщин и отметин лицо взрослого младенца склонялось ближе, ближе, пока ставший шершавым и колючим воздух не начал до боли впиваться Миджеру в виски. Что Соратник искал у него в глазах? 
 Наконец пауза окончилась, и в застывший воздух потекли слова. 
 – Когда-то давно, еще на Старой Терре, до Века Вне, до Обороны на Рубеже, человек не знал своего врага и потому воевал сам с собой по малейшему поводу, медленно, но верно превращая собственную колыбель в изъеденный остов былого величия. Прошедшее с тех времен тысячелетие не истерло из моей памяти события того времени. И одно я помню так же ясно, как будто это случилось со мной вчера. 
 Юный, самонадеянный Соратник лежал, поверженный, разбитый, истративший в главной битве своей жизни все силы. Он не знал тогда, что битва эта будет далеко не последней и далеко не главной. В нем царило лишь полное опустошение. Потому что победа принесла что угодно, только не облегчение, только не ответы на мучившие его вопросы, только не счастье начала новой жизни. 
 Жизнь в тот момент для меня закончилась, Миджер, закончилась точно так же, как закончилась она для тебя там, в той пещере, когда ты корчился в осыпающейся расщелине, но продолжал бороться. 
 Я чувствовал каждый твой вздох, Миджер. И это напомнило мне мои собственные страхи. И я понял, насколько остался человеком. Человеком в главном – в том, что мне до сих пор нужна цель, ради которой можно умереть. Стоило ли так – наперекор логическому ходу вещей, рискуя судьбой целого мира – бороться за жизнь человека, в котором увидел собственное далекое эхо. Возможно, это была лишь случайная слабость. Возможно, что-то большее. 
 Каждый твой беззвучный крик о помощи слышал не я один. Рожденный сегодня на этой планете младенец должен изменить картину этого мира, и я надеюсь, увиденное им в тебе сумеет пробудить то, чего был лишен я – Соратник, один в пустом космическом пространстве, человек без дома, нечеловек в человеческом обличье… 
 Миджер не мог оторваться от этих глаз. В них застыло до боли знакомое бессилие, бесконечная усталость. Но отрешенности уже не было. Той, безысходной. Скорее она сменилась сосредоточенностью человека, который нашел выход. 
 Человека. Можно ли таковым считать Соратника – существо невероятно древнее, невероятно могущественное, живущее в нескольких телах, способное проникать в недра пространства и управлять им напрямую, минуя людские технические ухищрения. Особенно если он сам, похоже, уже не верит в свою привязанность к былому дому. Может ли Соратник быть человеком – плакать, смеяться, любить, жалеть, страдать… 
 – Не может. Я знаю, я пробовал, пытался. Даже эта эмоция, что привлекла меня к тебе как на сигнал маяка, она лишь разбудила мою память, воскресила былое. Она многое мне рассказала о самом себе. И многое напомнила о людях. Но помочь мне она не в состоянии. 
 Соратник обернулся на своих «компаньонов» и те одним слитным движением сдвинулись к Миджеру, разом нависая, замыкая его в плотное кольцо, от которого даже воздух начинал крошиться, распадаясь ярчайшей пыльцой, а мир вокруг – гаснуть, гаснуть, гаснуть… 
 – Ты хочешь цели, Миджер. Цели этой войне, цели этой жизни, цели даже не для себя лично – для человечества. На меньшее ты не согласен. Я покажу тебе цель. 
 И тут мир вокруг окончательно погас. 
 Космическое пространство было не таким, каким его привыкли видеть люди. Оно перестало быть кубопарсеками пустоты, изредка пронизанными острым лучом света от бесконечно старой, но все еще новорожденной, яростно сжигающей свое естество звезды. Для человека космос навсегда останется недвижимой декорацией, посреди которой его жизнь – крошечная искра, мгновенно и бездымно угасающая в пустоте небытия. Космический полет – смена декораций, новый мир – новый театр. Иных миров просто нет, они приснились. Этого мира тоже скоро не будет, потому что нет ничего древнее человека, а уже завтра он умрет, унеся с собой свою вселенную. 
 Но та пустота пространства, что сияла теперь перед невидящими глазами Миджера, была другой. Космос уплотнился, стал ярче, прозрачнее. Исчезла поволока бесчисленных туманностей и пылевых облаков, звезды стали ближе друг другу, устремляясь по чудовищным петлям своих орбит. Эта Галактика выглядела не грязноватым вихрем смазанных огней, а настоящим звездным водопадом, с каждым мгновением обрушивающимся в самое себя и никак не желающим это сделать. 
 Особенно ярко сверкала на этом грандиозном полотне петля Первого Рукава. Там бурлила жизнь, именно к ней и ринулся внутренний взор Миджера, подстегиваемый непостижимой силой Соратника. 
 Поблизости от некоторых звезд, чрезвычайно редких, но ничем не выделяющихся из толпы своих сестер, прятались миры, окруженные полчищами кораблей, соединенные межзвездными трассами, населенные миллионами людей. Люди рождались, жили, умирали, продолжая изо всех сил заселять один новооткрытый мир за другим. 
 Людей и без того не хватало, не хватало мощностей, разработанных месторождений, орбитальных сборочных заводов. Но человечество продолжало без оглядки шириться, потому что знало – за ним настороженно следят и, случайно наткнувшись на новый живой мирок, тут же набрасываются, уничтожая все, до чего могут дотянуться. 
 Да, в Галактике кипела война. Некогда случайная стычка, приведшая к потере Старой Терры, колыбели человечества, вернулась к людям сторицей. Сначала яростные столкновения в открытом пространстве, потом первые погибшие миры. Звезды полыхнули алым, и, заняв оборону, человечество постепенно переходило от тактики максимально быстрой экспансии к новому, далеко идущему плану. 
 Потеря десятков фронтирных миров вдоль внешнего обвода занятого сектора Первого и ближайших отрогов других Рукавов – потерь не боевых, мир просто однажды не выходил на связь, а послать туда транспорт не позволял враг – эти исчезновения в никуда сотен тысяч жизней многому научили Соратников, пытающихся взять под контроль ситуацию в войне без фронтов и целей. 
 Миджер был прав, когда подумал, что обе стороны обоюдно затянули себя в бессмысленный конфликт без начала, конца и возможности победить – наскоки и рейды могли продолжаться бесконечно. Гибли сотни кораблей, силы обеих сторон истощались – поддержка внутренних миров только-только успевала сохранять обороноспособность флотов, о продолжении былой экспансии не могло быть и речи. 
 Доктрина была снова пересмотрена и принялась претворяться в жизнь. Пояс ярких огней закипел движением. Космические группировки завели сложнейший танец, выбивая врага из одних областей и словно нарочно подставляясь в других. Зоны затяжных боевых действий с прямым огневым контактом и чудовищными по затратам ресурсов обеих сторон осадно-штурмовыми операциями почти исчезли, началась маневренная война, в результате которой оба противника, словно договорившись, начали концентрировать флоты на внутренней границе Рукава. 
 Миджер с широко раскрытыми глазами наблюдал, как снова покачнулась Галактика, окуная его в сверкающее всеми цветами радуги облако звездной туманности. Здесь сойдутся две громадные, злые, сильные армии. Люди давно ждут своего врага. Враг давно хочет получить возможность завершить незавершенное. 
 Две грохочущие своими бортовыми гигатоннами дуги сойдутся в этом месте, среди звезд, и все решится. Не закончится, но решится. Решится, кто будет здесь жить. А кто – нет. 
 Миджера захлестывала волна неудержимого детского восторга. Не война, но битва, самая грандиозная из всех возможных, Армагеддон из легенд редких уцелевших в галактической экспансии христиан. На границе тысячелетий. На границе между звездным скоплением и пустотой великого Космоса. 
 Миджер тонул в своем восторге, но так и не заметил в этом новом, прекрасном, кристально ясном мире одного. Как устало глядел на него Соратник и как сочувственно, по-матерински нежно глядел ему в спину совсем иной взгляд. Взгляд новорожденного, от которого веяло тем теплом, что столь безуспешно пытался дать людям Соратник. Взгляд из давно забытого прошлого. 
 Тот, кто подарил Миджеру этот сверкающий сон, содрогнулся от увиденного. Он не желал подобного, все случилось само. Соратник узнал этот взгляд, этот теплый родительский взгляд. И тут же видение рассыпалось. Слишком поздно. Этому человеку уже не нужен дом. Ему нужна только цель. Она ему преподнесена. 
 Миджер отчаянно пытался проморгаться сквозь заливающие глаза слезы. Так все просто. Кристально ясно. Ни следа былых сомнений. Ни капли жалости к себе. 
 Усталость пройдет, пролетит и время. Ему нужно быть там, принять участие в битве, которая все расставит по местам, ответит на все вопросы, подарит ему, наконец, успокоение. И скажет ему, зачем, для чего он выжил. Для чего он жил. Для чего вообще можно жить. 
 Ради жизни других поколений. 
 Трое замерли у проема люка, наблюдая. Соратник. Кто же из них – действительно он, а кто – лишь эффектор. Иллюзия воли и сознания. Или правду говорят о Соратниках – они живут не в своих носителях, а сами по себе, тела им не нужны, тела нужны нам, чтобы с ними общаться. В те редкие мгновения, когда они снисходят до нас, вечно занятые, вечно погруженные в миллионы проблем человечества. 
 – Соратник… 
 Миджер даже не заметил, что смог наконец произнести что-то вслух. Реанимаска куда-то делась, и только манжеты зондов напоминали, что он лежит в медотсеке гигантского космоатмосферного модуля. 
 – Соратник, можно задать вам вопрос? 
 – Задавай, стажер Энис, и мы пойдем. 
 И мы пойдем… как просто. 
 – Я знаю, что вас, Соратников, несколько… 
 – Мое имя Улисс. 
 Улисс… громкое имя, яркое, звездное. Об этом Соратнике ходили легенды. О них всех ходили легенды, но об этом – особенно. Он был первым пилотом КК «Сайриус»… 
 – Есть версия, что Соратников до Отлета, после гибели Старой Терры было больше. На одного. И что он был старшим среди вас. Что с ним стало? 
 – Он был старшим. Но он никогда не был одним из нас. Его звали Ромул. Он научил меня всему, что нужно знать Соратнику. Его знания были неисчерпаемы. Как доброта, как мудрость, как сила. Но в путь Века Вне мы пустились без него. Я надеюсь, что он вернется. Даже у Соратника должна быть надежда. 
 Впервые за весь долгий разговор Миджер почувствовал в словах собеседника что-то кроме бесконечной отрешенной усталости. 
 
 * * *
 
 Боль, которую не описать. 
 Острая, раскаленная плазменная пика боли вонзалась Улиссу в бок – каждый раз точно, расчетливо, методично – в одно и то же место, проникая все глубже, застревая где-то там, в недрах бесконечного резервуара, который мог скопить в себе столько боли, сколько посмеет преподнести ему судьба. 
 Улисс зафиксировался, пытаясь вернуть контроль за ускользающей изнанкой своего хрустального мира. Пока он мог себе позволить лишь продолжать скользить с места на место, прорывая пространство смазанными, до предела уплотненными движениями. Нужно было выиграть время, вернуть себе преимущество после той, единственной ошибки. 
 Кора атаковала первой, а до этого первой пришла в себя, первой осознала свою ошибку, первой отбросила прочь все сомнения. Первой, без замаха, упреждения, без лишних жестов и поз – ударила насмерть. 
 Что шуток не будет, Улисс знал заранее, но все-таки сюда он подсознательно шел договариваться. Теперь договариваться было не с кем. Кора, точнее то, что от нее осталось, не знала сомнений. Слишком много страха, слишком много лет в одиночестве, взаперти в клетке, построенной собственными руками. Улисс знал в этой жизни нечто иное, кроме голого выживания, ему не нужно было в одиночку справляться с собой, в одиночку выбираться наверх. Он сумел, благодаря Ромулу, избежать печальной участи вольного наемника, которого заказчики первым бросят в огонь. Кора осталась там, в этом чудовищном мире, и потому ей уже не могла ничем помочь их отчего-то выжившая в водовороте лет детская любовь. 
 Зачем не умерло то, что не смогло спасти Кору. Что теперь убивало Улисса. 
 Кора, скажи хоть слово. 
 Улисс рвался к ней, звал, но докричаться не мог. А она методично настигала его, рационально, следуя непредотвратимому плану, расходовала свое преимущество. 
 Еще одно слитое движение, еще один поворот вихря, и рубящее движение с полуметра который уже раз вогнало в бок Улиссу новую порцию боли. 
 Для стороннего наблюдателя место их битвы – огражденная вихрем воздуха площадка двадцати метров в поперечнике – казалось случайным осколком бушующей вокруг Шпиля стихии. Минула всего секунда, как две распластанные в полете фигуры накрыло мутным коконом бурлящего воздуха. Для Улисса с тех пор прошла целая вечность. За которую бок его продолжал набухать кровью, а осколки ребер уже начали свой путь сквозь пузырящуюся пену легких к сердечной сумке. 
 Уже начиналось кислородное голодание, израненное тело было вынуждено продолжать свое скромное, но все-таки неизбежное участие в свистопляске боя. Организм Улисса стремительно превращался в агонизирующую куклу, которые швыряет сквозь уплотнившиеся воздушные потоки железная воля Соратника. Поперек законов обычной реальности – голой плотью о гранитные бока изломанного хрустального мира. И сегодня они были очень жесткими, эти бока. 
 Кора преследовала его, рассчитывая до предела измотать волю, заставить отступить перед неминуемой физической гибелью. Раздавить, а потом… что – потом? 
 Улисс чувствовал, не имея возможности даже перейти в контратаку, что все продолжает следовать четкому плану, а за его спиной уже разверзается пропасть. И пропасть эта зияла на границе тончайшего воздушного потока, слабенького вихря. Спеленутый меж двух слившихся хрустальных миров, он на крошечное мгновение задержит любого, кто задумает отсюда уйти. Чем подобная вольность может закончиться, Улисс представлял в деталях. 
 В этой схватке ошибок не прощали. 
 Кора, откликнись. 
 Молчание в ответ и вязкие мысли в момент колебания перед прыжком. 
 Сознание Соратника есть фантом, флуктуация плотности в нейтринных полях Земли. Крошечный фильтр, аккумулятор энергии, пришедшийся впору простому человеку, одному на миллиард. Ловушка для человеческого разума, не имеющего с человеком ничего общего. Сознание из глубин того, что зовется физической реальностью. Откуда в нем берется возможность любить, страдать, откуда гнев и радость… откуда врожденная тоска по этому миру, который однажды придется покинуть. 
 Впервые ли незримое дыхание Матери-земли, единого бога этого мира наблюдает подобную битву не на жизнь, а на смерть. Что такое смерть для бессмертного. Соратник – не его тело, рассказывал Ромул. А что? И что будет с ним, когда он перешагнет через край этой пропасти между сложной простотой хрустального мира и безмерной глубиной того, что за ним, где законов нет, где их диктуешь ты сам… или растворяешься в них, на миг утратив бдительность. 
 Может быть, Соратник на миг становится частью чего-то большего, своей прародины, возвращаясь сразу назад, а может – просто гибнет как личность, растворяется во всеобщем бытии. 
 Очередной прыжок с места. Бросая себя вперед подобно реактивному снаряду из катапульты ракетной шахты, Улисс штопором врубился в окровавленную кашу кристаллизованного воздуха. И снова Кора не оставила ему ни единого шанса, он сам раз за разом, по оптимальной траектории швырял себя навстречу удару, Кора же в ответ не форсировала события, не шла на обострение, она методично тратила свое преимущество во времени, превращая бок Улисса в раздробленное издыхающее месиво. 
 Ловушка. Это была ловушка без выхода. Его тело уже готово было переполниться болью, усталостью, истощением. Что он теряет, обрекая себя на поражение там, за гранью? Однажды Улисс ступал туда, когда у него не было выхода. Из камеры Ромула он ушел именно этой тропой. Сможет ли он уйти сегодня, и куда на самом деле ведут старые следы? 
 Медленно, бесконечно медленно восстанавливался баланс для разворота. Есть время серьезно подумать. Из глубин своего неуютного хрустального мира Улисс день за днем черпал силы, туда обращался, когда нужно было раскрыться, распахнуть себя навстречу миру, расширить свой мир до масштабов локальной вселенной. Но никогда он не мог помыслить, что соберется уходить туда на бой, серьезный, смертельный. 
 Это звучало не кощунством – это звучало трагедией. Пути назад не будет. То, что не имело названия, не сможет вынести столкновения двух Соратников в своих глубинах – оно может пострадать само, при мысли о чем Улисса продирала дрожь, но может и ударить в ответ – уничтожив обоих. 
 Что же мы творим… Кора, зачем?.. 
 Улисс метался среди непроницаемых стен расставленной им на самого себя ловушки и не мог найти выхода. Да, он все еще любил Кору. Хотя давно понимал, что это чувство не имеет ничего общего с их человеческой оболочкой. Между ними было что-то общее, какая-то общая судьба, единый императив, который их объединял. И этот императив лежал далеко за пределами голой бетонной площадки, где они рвали друг друга в клочья. Вернее, она рвала, а он – не мог. Никак. 
 Улисс, что ты делаешь? 
 Этот зов нельзя было спутать ни с чем на свете. 
 Вот и второй план доведен до конца. 
 Ромул прервал молчание, пришли в движение чудовищные силы, сегодня гневаются сами небеса. Только отчего Улисс не радуется своим победам. Наверное, потому, что он сегодня проиграл в главном. Хотел, чтобы выбирали другие. Выбирать пришлось саму. А выбор у Соратника, оказалось, не так уж велик. Два вида смерти, а между ними – натянутая струна его воли. И струна эта уже была готова разорваться. 
 Ромул, я тебя ждал. 
 Улисс, что ты делаешь? 
 Ему вдруг стало понятно, почему сама Кора еще не там, за пределами, почему не бьет уже этот молот об эту наковальню. Между которыми – Улисс. Она боится. Еще больше его. Там – неведомая для нее территория. Ей не приходилось решать загадки Ромула. Она не знает, кто это, там, за гранью. Даже сейчас она так и не сняла десятилетиями наращивавшуюся броню камуфляжа, благодаря чему ее до сих пор толком не может разглядеть из своего сибирского далека Ромул, благодаря чему Улисс нашел ее так поздно… слишком поздно. 
 Нырнуть туда – для нее значит раскрыться. Если хочешь жить, знаешь цель этой жизни – вернешься. Пусть таким, как двое Видящих, отрешенных от всего, живущих в мире, который невозможно увидеть глазами. У Коры цели не было. 
 Кора, зачем ты живешь… 
 Кто ты такой, чтобы спрашивать? 
 Эти голоса только кажутся лишенными эмоций. Если прислушаться – они полны таких тонких оттенков эмоций, которые не выразимы обычными словами. Вот и сейчас, прозвучал почти шепот, почти неслышный, почти несуществующий. Но для Улисса этот ответ, который он уже отчаялся услышать, был исполнен такой ярости, такой муки и такой боли, что ему едва хватило сил их вынести. 
 Должен быть выход. Должен. Ищи. 
 Кора, я же вижу, ты бьешься не со мной. Я для тебя теперь – никто и ничто, один из полчища врагов, каждый из которых сражается с тобой, лично с тобой. И жаждет только одного, чтобы ты исчезла, желательно – навсегда. 
 Если бы ты был просто один из них, я просто бы ушла. Я знала, что это ловушка, но все равно пришла, а тут оказался ты. Ты! 
 Улисса сотрясла чудовищная волна эмоции. Такого Улисс не ожидал. Кажется, он выиграл целую миллисекунду. 
 Этот голос достиг не только его ушей. Улисс заставил Кору чуть раскрыться. Достаточно, чтобы ее услышали, почувствовали. 
 Ты ее все-таки нашел, Улисс. 
 Ромул, не вмешивайся. Оставь нас. 
 Последнее – уже обреченно. Улисс знал, что просит невозможного. Соратников иногда могли волновать свои проблемы, Ромула интересовала только судьба «Сайриуса». 
 Если Кора сумеет заметить приближение… когда Ромул видел в том необходимость, он мог перемещаться очень быстро. Скоро он будет здесь. И тогда все пойдет прахом. 
 Раскручивающаяся пружина плана двинулась в свой всесокрушающий путь, Улисс же двинулся ей вослед. 
 Завершить круг, снова подставиться под легкое, почти неуловимое касание удара. Быть снова отброшенным прочь, снова сгибаясь от боли, механически отмечая оставшиеся мгновения жизни, харкая кровавыми пузырями, возвращаясь к нехотя начинающемуся диалогу. 
 Кора, неужели все так и закончится? 
 Закончится. Ничего и не начиналось. 
 Ты себя уговариваешь. Кора, все было на самом деле. Мы на самом деле встретились, и эта встреча пробудила в нас то, что мы есть. 
 Мы пробудили в нас то, чего нет. 
 Кора, ты же помнишь, помнишь так же четко, как много лет назад. Ты подумала на себя, ты испугалась, ты долго болела, было очень больно. Мне тоже было больно. Однако я не закрылся от мира, не озлобился, не возненавидел себя прошлого, хотя по моей глупости умерла в больнице мама, а сам я все-таки перестал быть тем, кем хотел. Перестал быть человеком. 
 Ты хочешь от меня того же? Я же вижу, ты, как и я, борешься за жизнь, только служишь другим целям и выполняешь заказы других заказчиков. Нам двоим нет места на этой планете. 
 Неужели они оба действительно верят в то, что говорят?! 
 Я совсем недавно обнаружила, что, возможно, не одна. Кто-то проводил немыслимые операции на всех континентах, сегодня там, завтра здесь. Такое было не под силу даже мне, значит, есть некто, кто пошел дальше меня… и однажды мне пришел заказ, и я убила твоего соратника. 
 В тот раз все произошло во многом случайно. Сегодня ты пошла еще дальше. Ты пришла целенаправленно – убивать себе подобного. Ты хочешь моей смерти. Что она тебе даст? 
 Не себе подобного. Тебя. Майкл, ты – такой ты – делаешь мою жизнь бессмысленной. 
 Кора, о чем ты сейчас говоришь – всю жизнь ты боялась своей природы, каждый раз останавливаясь на грани, но не следуя дальше. Сейчас ты эту грань перешла, не задумываясь – значит, ты боишься чего-то другого, боишься сильнее своего второго я. Ты боишься узнать правду? 
 Правды не существует. 
 Нет. Не впервые сегодня она переступила грань. Первый раз это случилось в день смерти Армаля. Он узнал, почувствовал Соратника. И потому погиб. Погиб – добровольно. Чтобы дать ей шанс. Чтобы дать шанс Улиссу. Что происходит с Соратником после смерти? Что происходит после смерти с человеком? 
 Улисс, не делай этого, бей в полную силу. 
 Ромул. Как всегда прав. 
 Улисс не стал дожидаться, когда его тело снова нащупает баланс для нового прыжка, а начал атаку с места, с немыслимого угла, впиваясь скрюченными пальцами в кровавое месиво своего хрустального мира. 
 Контроль. На самом деле это была битва за контроль. Кто его удержит, тот и оставит эту площадку непобежденным. Если все сумеют сохранить хладнокровие, жертв не будет. Если сдадут все – не поможет и Ромул. Только теперь Улисс начал догадываться в какую опасную игру его втянул хладнокровно составленный план. Он был прост и безыскусен. Но если от него отойти хоть на микрон… 
 Наблюдатели, огонь. 
 Пятьсот миллисекунд. Спустя это время бетон вокруг них превратится во вздыбленное крошево. У Улисса оставалось довольно времени. 
 Человеческое тело. Израненное, обессилившее за тягучие мгновения напряженной работы, оно было его единственным оружием. Его хрустальный мир был слишком инертен, слишком послушен чужой воле, он не годился в качестве последнего аргумента. Но в плане Улисса было место всему, до чего он мог дотянуться. 
 Звон сминаемого пространства забил уши. Кора сопротивлялась, и словно рябь интерференции продернула окружающее пространство, делая мир зыбким, подвижным – мешанина материи, почти уже неразличимая структура вещества таяла под спрессованными взглядами двух Соратников, закипая и наливаясь космическим холодом. Где ты, былой хрустальный мир? Две могучие воли с холодным расчетом сокрушали тебя, точно зная, что ты не вернешься. Того, былого, колючего, яркого, сверкающего, не будет. 
 Будет ли вообще хоть что-нибудь для них обоих. Хотя бы для одного. 
 Кора действовала, как привыкла. Она била в ответ по оптимальной траектории, не давая противнику ни единого шанса. Она очень долгий путь прошла, чтобы оставить себе только такой выбор, без колебаний и расчетов. Это было ее главной ошибкой. 
 С самого начала атаки Улисс вырывал у Коры те долгие мгновения, что еще были на ее счету, досадная цена промедления перед первым ударом. Но сделать это можно было только одним способом. 
 Лишая себя последнего шанса. 
 Этот бросок был смертельным для них обоих. И если Улисс допустит хоть малейшую ошибку – он будет смертельным для него одного. 
 Улисс, бей, не лишай нас последнего шанса. Помни, вы нужны мне все, до единого Соратника. Иначе – все прахом. Помни об этом, Улисс. Не уходи от меня… снова. 
 Я помню, Ромул, я помню. 
 Силовой кокон никак не желал наполняться энергией. Улисс чувствовал, как крошатся о воздушные уплотнения кончики обескровленных пальцев. Остатки одежды вместе с клочьями чернеющей кожи срывало и уносило прочь, личина того, кто носил имя Майкла Кнехта, все больше напоминала бесформенное месиво пузырящейся синтетики, сплавленной с мертвой уже плотью. Да. Пора. Сегодня он – Соратник Улисс. А Соратники служат только Корпорации, по сути она – это они. Коллективный разум. Значит, сегодня будет вершиться не его план мести самому себе. А план Корпорации по выживанию в кризисной ситуации. 
 Хорошее название тому аду, что творится сейчас у основания Шпиля. 
 Две несущиеся навстречу друг другу сложные траектории атаки-уклонения. Чистая теория игр в трех-одномерном пространстве. Не нужно быть большим теоретиком, чтобы рассчитать то, что случится дальше, если не изменится задача игры. 
 Нужно лишь успеть сделать это достаточно быстро, потому что задача изменится. Непременно изменится. 
 Улисс тянул до последнего. Ему нужно, нужно было увидеть, как Кора осознает то, что он задумал. Осознает, просчитывает варианты… и понимает, что выхода нет. Что оптимальная траектория ведет их обоих к гибели. При тех энергиях, которые они развили, на их месте будет воронка диаметром метров пятьдесят. От них же вообще ничего не останется. 
 Крошечная доля секунды. Кора не колебалась. Она не сошла с траектории. Но она все поняла. Хорошо. 
 Успеваем. 
 Улисс раскрылся в верхней, самой уязвимой части дуги атаки. Уперся в пространство. Окинул спокойным взглядом разделяющие их жалкие метры. И принялся накачивать в подушку уплотненного воздуха всю энергию, до какой мог дотянуться. Это выглядело, как сдача на милость победителя. Если подумать, так оно и было. Избитое тело с размаху впечаталось в уплотнившуюся, вязкую воздушную массу. 
 В глубинах возникшего какие-то секунды назад вихря яростный грохот сменился ударом воздушной волны колоссальной силы. Рябящая сфера стеганула по окружающей Шпиль воронке смога, снося ее прочь под звон рассыпающегося стекла. Ближайший бок утопающей в солнечном сиянии башни словно обожгло сверкающей вспышкой короткого пламени – сотни квадратных метров внешних террас швырнуло в пустоту, превращая силой удара в невесомую стеклянную пыль. 
 Разом погасли все камеры, ослепли визоры наблюдателей, поплыли прицелы у стрелков, которые в сутолоке эфира уже пытались понять, что происходит. 
 Но то, что высматривали неторопливые человеческие глаза, уже давно закончилось, как истекает время жизни у шальной пары частиц, родившейся в случайной флуктуации вакуума. 
 Однажды возникнув, вспышка глубинных сил пространства была готова поглотить саму себя. 
 Улисс, как был распластанным в полете, всей своей непогашенной энергией врубился в то, что некогда было воздухом. Бой окончен. 
 Так просто – заставить ее поверить в свое поражение. В свое бессилие. В его нежелание больше жить. Так просто… если поверить в это самому. 
 Кора успела увидеть, как он раскрывается, успела оценить его жест. И успела отвести свой идеальный контрудар. Теперь с ним можно покончить куда проще. Не расходуя драгоценную энергию, каждая капля которой – плод ежедневного ужаса перед разверзающейся бездной. 
 Дальше! Не останавливаться! 
 Тонка, тонка грань между двух пропастей… 
 Кора, я не могу, не могу. Лучше закончить это. 
 Она – даже прическа не сбилась – возникла рядом с корчащимся в собственной паутине Улиссом, нависла над ним, заглянула в глаза. Чего она ждала? Ах да… 
 Я жду ответов. Если все придет к концу вот так, я не смогу узнать. 
 Ответов? Тебе теперь останется только попробовать убить нас, одного за другим. Если ты сможешь. 
 У меня нет выбора. Я хотела договориться и разойтись, но это оказался ты. С тобой я договориться не смогу. Потому я жду ответов. Чтобы решить, что делать дальше. 
 Два мерно стучащих метронома. Туча пуль с урановым сердечником, рвущаяся сейчас прямо на них. Она пробьется даже через брошенную им в пространство ударную волну. И тяжкая поступь разъяренной мощи. Ромул здесь будет еще быстрее. С ним еще кто-то… но это уже не важно. 
 Дальше! 
 Что ты хочешь знать? Кто мы? Откуда пришли? Куда последуем? Зачем мы есть – такие? 
 Нет. Такие вопросы задает себе рано или поздно любое мыслящее существо. Проще. Куда проще. Зачем ты меня искал? Ты. Именно ты. Зачем? 
 Ты разучилась верить, Кора. Я искал тебя. Давно. С тех пор, как стал вот таким, я искал тебя по всей планете. Не понимая, что ты просто не хочешь, чтобы тебя нашли. Такие, как ты, такие, как я. Ты слишком хорошо научилась прятаться, чтобы теперь понять, что прятаться не от кого. 
 Как медленно движется время. Всего пара секунд, как Улисс сам осознал сказанное, но ощущение было таким, будто с тех пор минула вечность. Поверить в то, что Кора, в сущности, все эти долгие годы пряталась от него лично, было сложнее. Но всему, рано или поздно, наступает свое время. 
 Я искал наемника, убившего одного из нас, моего соратника, кто был мне ближе, чем брат. Искал не для мести, не ради устранения потенциальной угрозы, я прежде всего хотел узнать заказчика твоей операции. А затем… Такое мог совершить только равный нам по силе. Один из нас. Мы бы договорились, я предложил бы ему попробовать понять, кто же мы такие, и идти дальше вместе… Но это оказалась ты. И с тобой мне не договориться. 
 Все сказанное было правдой. Существует лишь один способ заставить кого-то себе поверить – нужно провести его вдоль линии своей логики, от начала до самого конца. Пока испытуемый не станет перед выбором, перед которым когда-то стал ты сам. И тогда все станет на свои места. 
 Мы вернулись к исходной точке, Кора. К нашему расставанию. Ты так долго уговаривала себя, что ничего не случилось. А сама боялась того мгновения своей памяти. А я все эти годы искал тебя, думая, что причинил тебе боль, я, не понимающий себя, уже не человек, но еще не что-то иное. Я не мог поверить, что ты – это не ты, а ты думала, что меня вообще не было. Сегодня мы знаем правду, и я предлагаю – давай вернемся в тот день. Мы ничего не забываем. Это просто. Как выпить теплой воды из-под крана, которую пил в детстве. Как вспомнить оттенок света солнца, который забыли в этом мегаполисе. Это как поверить. Не другому – самому себе. 
 Это простое упражнение. Силы, конечно, не те, но она ощутит и не сможет сопротивляться. Странная штука – память Соратника. Иногда она может показывать другим самые сладкие твои грезы. Или самые жуткие твои кошмары. 
 Дальше! 
 Кокон лопнул с оглушительным треском, обдав Майкла волной горечи, тепла и тоски. Проступила реальность, неожиданно обретя резкость и остроту лабораторного образца под микроскопом. Каждая капля дождя билась ему в щеку, каждая царапина на пластике покрытия была морщиной на его лице. 
 Майкл ощутил ночь, окружившую его, совсем другой. Теплой, свежей, прозрачной. 
 И в этом кристально чистом пространстве сияла его Кора. 
 Только протянись, коснись ее. Пусть она почувствует то же, что и он, и тогда она больше не будет бояться… 
 Дикая боль пронзила Майкла насквозь, сгибая в дугу и валя ребрами на гребень покрытия. Мир оставался таким же резким, но теперь это было как миллионоликое лезвие, терзающее его веки. Нервы бились в истерике, скручивая мышцы в неживые узлы. 
 Сквозь кровавую пелену он увидел Кору. Она лежала там же, где стояла, и ее сиплое дыхание Майкл слышал за двадцать шагов. Оно больше походило на хрип агонии. 
 Нет! Боже, что он наделал… 
 Нет. 
 Эти голоса только кажутся лишенными эмоций. Если прислушаться – они полны таких тонких оттенков, которые не выразимы обычными словами. В этом коротком импульсе эмоций было все – гнев, ярость, безумие. Но больше всего в нем было чудовищного, невыразимого ужаса. 
 Любви в этом голосе не было. Ее выжгло, развеяло за годы одиночества и непрекращающейся борьбы с собой. 
 Улисс медленно сползал на дымящийся бетон и теперь снизу вверх смотрел в эти бездонные глаза. И не видел в них просвета. 
 Он проиграл. 
 Ты все-таки довел свое расследование до конца. 
 Ромул в окружении двоих Видящих стоял чуть поодаль. Обычный человек, просто вышел прогуляться по свежему воздуху вокруг Шпиля. Если не принимать во внимание, что тут творится в реальном времени. Остальные двое, как и незнакомый паренек с ошарашенным видом, что замер поодаль, Улисса не волновали. Ромул явился чуть раньше срока. Впрочем, теперь уже не важно. 
 Именно такого финала ты ждал. 
 Ты же знаешь, что нет. 
 Я тебя хочу попросить, Ромул. 
 О чем? 
 Не вмешивайся. Что бы ни случилось. Не вмешивайся. Если ты хочешь, чтобы у Корпорации остался Соратник по имени Улисс. 
 Я могу тебе это обещать. Ты сам доведешь это дело до конца. Ты же видишь, что с ней стало. Пора завершить этот круг. Пока у нас еще есть время. 
 Пока у нас еще есть время. 
 Пока несется сюда бездушная смерть. Пока мы сами не стали подобны ей – безумные исполнители предначертанного. 
 Улисс тонул и тонул в бездонном болоте ее глаз. Ромул говорил, что Соратник – это отпечаток человеческого сознания в тонкий мир энергетических матриц. Или наоборот. И кто из этих половинок возьмет завтра верх, никто не знает. У тебя может не оказаться цели, у тебя может не оказаться смысла дальше жить. 
 И тогда ты превратишься в то, во что превратилась Кора. Вместилище страха, безумное существо с обликом и поведением обычного человека, с возможностями Соратника. А внутри всего этого конгломерата – пустота. 
 Был ли у Улисса шанс все исправить? 
 Не упустил ли он во всей этой истории нечто существенное, что помогло бы ему догадаться, вовремя заметить, повести себя по-другому. 
 Не выслеживая неведомого наемника, чье существование ставило под вопрос дальнейшую жизнь Корпорации, план «Сайриус», судьбу этого мира. 
 А искать пути вернуть себе любимую. 
 Нет, не себе. Этой реальности. Вернуть Кору к жизни, научить не бояться, как научил Улисса Ромул. 
 Улисс снова оглядел замершую поодаль молчаливую фигуру. Он так хотел с ним встречи. Но думал ли он, что она случится вот так, в самом пекле несчастья. В самом пекле единственно возможной в его жизни трагедии. Потерять Кору. Потерять, едва обретя ее, потерять раз и навсегда. 
 А ведь у него были к Ромулу какие-то вопросы. Он должен был предъявить этой неуловимой тени результаты своего расследования, загнать в угол железной логикой аргументов, заставить отвечать. 
 Ромул всегда говорит правду. Если говорит. Но кому сейчас нужны эти ответы. Кому нужна эта правда. 
 Улисс не смог вовремя распутать этот клубок версий, потому что все они были верны. Это был Соратник-дичок, это была совместная операция двух, а точнее, трех Корпораций, им кто-то действительно дозировано сливал информацию, предварительно подтвердив свою осведомленность сдачей мелких операций по периферии плана. Это с самого начала был план по выводу Корпорации из кризиса. Что-то Ромул почувствовал и сразу стал действовать. Почувствовал наемника. Почувствовал Кору. 
 Хитрая ловушка для еще более хитрого противника. 
 Выложить все карты на стол, скормить врагу всю нужную ему информацию, сделать так, чтобы он поверил в собственный контроль над происходящим. 
 Потом найти точки приложения. 
 С одной стороны, нужны были достаточно сложные цели для двух оперативников – Улисса и Урбана, – чтобы в случае срыва операции по крайней мере унести ценный груз, который при других обстоятельствах добыть было бы просто невозможно. Потом вычислить и свести друг с другом достаточно амбициозных управленцев из двух Корпораций, которые должны были сводить к взаимному интересу действия корпоративных спецслужб. Дальше – дело техники, чем бы ни закончилась история, каждого можно держать на крючке, заменить «муляжом» или просто скормить его же собратьям. Корпоративные акулы – существа неразборчивые в пище. 
 А чтобы все вышло так, как нужно, дергаются совсем уж тонкие ниточки повыше, так высоко, куда обычный человек никогда не доберется. И тут в бой пускают тяжелую артиллерию – неуловимого наемника, не знающего промаха. И в данном случае его способности, пожалуй, впервые будут стоить тех денег, что он просит. 
 Одного не учел молчаливый странник Ромул. 
 Гибели Армаля. 
 Что Кора выйдет на него, а не на Улисса, что вместо быстрой поимки и обезвреживания потенциальной угрозы привычными для Ромула методами Корпорация получит длившееся почти год расследование с неясным исходом. 
 Но самое главное – гибель Армаля. Тот все понял и не стал серьезно драться. На это Ромул не мог рассчитывать. Соратников слишком мало, каждый на счету. Потеря Лилии, по словам Ромула, возмещалась почти десять лет. 
 Помни, вы нужны мне все, до единого Соратника. 
 Чего-то в этой картине недоставало… какого-то крошечного кирпичика, как в его так страшно завершающемся расследовании. 
 Что он упустил. Непогрешимый разум Соратника. Память, которая не забывает. Ничего. Карие глаза под тонкими бровями. Длинные, до пояса, волосы. Крупный, чуть грубовато очерченный рот. 
 Откуда он знает, как Лилия выглядела когда-то? Почему он вспомнил о ней именно сейчас, на пороге верной смерти, за которой начинается… 
 Пора завершить этот круг. 
 Вот он, последний камешек в здание. Неподъемный, выскальзывающий из рук. Водрузить, утереть пот со лба. И отойти, полюбоваться. Не дай бог рухнет, и погребет под собой строителя. 
 Вот он. 
 Онемевший пристальный взгляд Ромула и двое Видящих по бокам. А в стороне стоит незнакомый сутулый паренек с ошарашенным видом. Улисс уже один раз не заметил его знак, не заметил и во второй. Его самого, Соратника Урбана. Так вот, значит, почему, Ромул, ты не стал в свое время отвечать на вопрос, что происходит с Соратниками после смерти. Они уходят, чтобы вернуться. Другими, совсем другими. 
 Я прощаю твои сомнения, Улисс. Теперь доведи это расследование до конца. Ради меня, ради нас. 
 Ромул, ты мне ничего не хочешь сказать, на прощание? 
 Лилия была моей самой большой любовью. А вместо нее пришел ты. Такова судьба. 
 Улисс лежал, медленно оседая в спрессованном воздухе, обессиленный, опустошенный. А над ним нависала и нависала тень Коры. Она так и не заметила посторонних, ее интересовал только он. И ни капли былого единения в этом океане страха Улисс так и не смог почувствовать. 
 Что такое слабость, усталость, бессилие для того, кто не боится зачерпнуть глубже, не боится погрузиться в пучину, из которой когда-то вышел. 
 План был безупречен. Его операции всегда были безупречны. Ее операции. Но Лилия все равно погибла. Вернувшись в теле Майкла Кнехта. Теперь, возможно, пришло и его время. 
 Град пуль с урановым сердечником накрыл место их боя с неторопливостью тяжелого бомбовоза, выруливающего на взлетную. 
 Кора отмахнулась от них одним движением, теряя его из виду всего на мгновение. 
 Одно крошечное мгновение. Улиссу его было достаточно. 
 Он бросил себя вперед. На нее. В нее. Сквозь нее. 
 И тогда согнутое в звенящую дугу время наконец распрямилось. 
 
 Миджер лежал в темноте, разглядывая легкие световые блики, падавшие на потолок, и вслушивался в неутихающие голоса за стеной. Мама и дядя Остин продолжали о чем-то спорить, уже часа два спорили. Миджер ушел от них, сказав, что завтра рано вставать, надо выспаться, но теперь лежал вот так с открытыми глазами, и ему все мерещились какие-то видения, всплывавшие к чему-то в памяти – отчаливающие в яркое небо Имайна громадные туши посадочных модулей, какой-то дурацкий парад десантуры в строевой форме, с табельным оружием на сгибе локтя, но без манипуляторов, какие-то лица, не то из его погибшего сквада, не то из огромного числа отправленных в увольнение, что перебывали у них в поселке сотнями и тысячами. 
 Миджер не мог спокойно уснуть с тех пор, как в голове начал мерно отбивать секунды и часы незримый метроном. 
 Время до отлета. 
 Ничего, бессонница не так страшна, через два дня медики ему обещали завести по новой нейроконтур. Уже давно бы завели, но решили полностью сменить даже уцелевшие элементы – на всякий случай, так можно было проверить соседние ткани, насколько они пострадали, а заодно провести общий апгрейд за счет доставленных с орбиты материалов, сам Имайн производственными нейротехнологиями не обладал, вот так и завозили, раз в несколько лет, рекрутерскими грузовиками. 
 Который уже раз взбаламученное его сознание возвращалось к одному и тому же вопросу. 
 Он любил Имайн, он был для Миджера не просто миром, где он родился, но именно родиной в стародавнем смысле этого слова. Он любил эти леса, это небо, эти звезды. Он любил маму, чтил память не вернувшегося отца, гордился сержантом и дядей Остином, которые вернулись. 
 Но когда Миджер перестал бояться этих необъятных космических просторов, что разверзались над ним каждую ночь, в тот же день он перестал и чувствовать себя частью этого мира. Его уже волновали другие события, он строил планы, не связанные с прошлым, он мог без дрожи думать о расставании с мамой, да и она восприняла решение сына с такой невыразимой легкостью на душе, что Миджер чуть не разрыдался тогда у нее на коленях. 
 Миджер вспоминал слова Соратника Улисса о том, что в тот далекий уже день на Имайне родился тот, кто изменит этот мир раз и навсегда. Вечный. Так назвал его Соратник. Он принесет Имайну мир, спокойствие и будущее. 
 Но не потому так ровно стучало сердце Миджера при мысли об отлете. 
 Все было проще. Он здесь уже что мог – сделал. На Имайне больше некого спасать, этот мир спасется сам. Но человечество… ему еще предстоит сражение. За себя, за ужас Века Вне, за потерю Старой Терры, за свое настоящее и будущее. 
 В том сражении погибнут многие Соратники, еще больше погибнет обычных людей. Тысячу лет эхо этой битвы будет гулять по Галактике. А когда эфир успокоится, наше звездное скопление уже будет другим, совсем другим. 
 У Миджера была цель в этой жизни. 
 И ради нее он мог, больше ни в чем не сомневаясь, умереть. 
 В небесах грохотали отчаливающие челноки атмосферной флотилии, на скорости бросаясь вверх по жерлу канала, но Миджер их уже не слышал. Он спал, больше не думая, проснется он завтра или нет. 
 И только один внимательный взгляд наблюдал за ним откуда-то издалека. Пройдет всего один миг – и человек исчезнет, не оставив после себя ничего, кроме ненадежной памяти. Еще миг – и исчезнут с лица Галактики последние Соратники, усталые узлы воли на покатой спине мироздания, и память о них исчезнет вместе с ними. 
 Но Вечный все запомнит. Он не даст прошлому забыться. 
 То было их время жизни. Таким его и пронесут в вечность. 
 
 Эпилог 
 
 Я стоял на средней палубе челнока и наблюдал, как диск горизонта постепенно превращается в поверхность шара, как чернеет небо, а облака вдруг оказываются далеко внизу, как становятся яркими звезды и кольцом зажигается в небе светлая туманность Галактики. 
 Сколько уже было подобных стартов. Спокойных – как сейчас, напряженных – в ожидании близкого боя, яростных – при активном огневом контакте, обреченных – во время эвакуации с миров, которые не удалось отбить у врага. 
 Вся гамма эмоций в этих подъемах из гравитационного колодца – от нежности к еще одному голубому миру, который невозможно не любить, сколько таких ни повстречай, на скольких ни побывай, до бессильной ярости при виде того, как он чернеет с проблесками огненных жил или подергивается трупной, белесой сединой, под которой – только смерть. 
 Во мне, Соратнике, до сих пор пылает давняя, безумная, бесполезная любовь к одному-единственному миру, который мы потеряли. И каждая голубая планета под моим взглядом разжигает эту любовь с новой силой. С новой болью того, кто не забывает. И мы стремимся как можно быстрее убраться обратно в огромное пространство одиночества, где проходят годы, десятилетия, тянутся века, а выхода все нет. 
 Мы остались без дома там, где человечество сумело худо-бедно обустроиться и начать жить. По-новому. А старое уже не вернешь. 
 Так думали мы, Соратники. И только Ромул будто с самого начала знал, что выход все-таки есть, и в этом грандиозном проекте по имени Галактика Сайриус нам была уготована если не основная роль, то свое место. 
 Вот и Имайн я покидал со сложным чувством причастности к величайшему таинству бытия. Кто такие Вечные, что придут нам на смену, каким образом они заменят человеку теплоту их былого дома… Впрочем, это меня, Соратника, уже не беспокоит. Моя задача – дать дорогу новому. Продержаться в обороне до наступления новой Эпохи, навязать врагу бой – и выиграть его. С такими людьми, как Миджер Энис. 
 Я и сам был когда-то таким же – сомневающимся, но не отступающим. Что-то надломилось во мне, погружая в глубины, которые противны человеческому существу. И я перестал им быть. Мы все перестали, после того полета, когда «Сайриус» первый и последний раз ушел с орбиты Земли в глубины пространства. Этот полет был подобен черте, через которую нужно было перейти, вот только мы к тому шагу готовы не были, а ждать – не имели права. Потому я до сих пор не ужился с теми голосами внутри меня, что подарил нам Излучатель. Потому я так устал от этой постоянной борьбы частей за то, чтобы наконец стать единым целым. Не получилось. У всех Соратников – не получилось. У Вечных – получится. Как получилось у самого Ромула. 
 И тогда он вернется. Хотел бы я дожить до этого дня. Мне его очень не хватало, все эти годы. 
 Я стоял на средней палубе челнока и вспоминал тот первый старт, которому суждено было отпечататься в моей памяти отчетливее других. Потому что он был самым важным. Потому что для всех нас он стал последним, мы все изменились, стали другими. Даже Ромул. 
 В тот день Соратники были едины, разве что для некоторых из нас старт «Сайриуса» начался за долгие годы до. 
 Ромул, Улисс, Урбан. Все трое мы были на борту «Сайриуса» и, глядя на удаляющуюся Землю, думали об одном. Кору в новом воплощении так и не нашли. Не смогли отыскать и следов ее прежнего носителя. На планете, на которой после нашего отлета не было отныне и следа деятельности Корпорации, из посвященных теперь оставались только двое Видящих да горстка преданных из числа обычных людей, которые должны были попытаться найти любые следы нам подобных среди людей и любыми средствами продержаться до нашего возвращения. 
 Нам нужен был плацдарм на будущее, но я тогда, каждую секунду глядя в некогда любимые глаза и видя в них только собственное отражение, только и мечтал, найти ее, новую, другую, чтобы начать все заново. 
 Напрасно. От Коры мне достался только ее носитель. Эффектор. Чтобы уже никогда не забыть, как она выглядела. 
 Мы вернулись спустя столетие. Совсем другими. 
 А Кора – не вернулась. Видящие молчали. Молчал и Ромул, хотя я и не спрашивал больше. Надежды не осталось. 
 Нас впереди ждал долгий, многотрудный путь. 
 И вот, кажется, он пройден. 
 Пусть случится так, что там, куда я уйду, больше не будет всех этих воспоминаний. 
 Мое время жизни истекает. 
 Осталось сделать последний шаг в бездну, шаг, который я там, у подножия Шпиля, так и не сделал. 
 
 Москва, март 2004 – октябрь 2005 
 
 Примечания 
 
 1 
 
 ЗСМ – зона свободного маневра. Навигационный термин, означающий область пространства вблизи гравитирующих центров, лишенную краевых вихревых гравитационных возмущений, затрудняющих навигацию и, в частности, прыжки кораблей. 
 
 2 
 
 ЗВ – зона влияния. Астрономический или навигационный термин, означающий область пространства, в которой планета или иной объект является преимущественным гравитирующим центром. 
 
 3 
 
 Вынужденная или несвободная траектория – любая траектория, отличающаяся от возможного движения под воздействием суммы внешних сил. Обозначает наличие у тела собственного движителя (искусственного происхождения). 
 
 4 
 
 Ай-би – информационный браслет, универсальное средство связи, терминал так называемого тонкого клиента – распределенного компьютера. 
 
 5 
 
 Хексовый символ – шестнадцатеричное машинное число. 
 
 6 
 
 X-rays (англ.) – рентгеновские лучи. 
 
 7 
 
 Эйч-ди – кинематограф высокого разрешения.